Доктор кивнул, ожидая продолжения, но старший сержант указал на графин, стоявший на каминной полке.
– Прежде, чем я все расскажу, мне нужно промочить горло.
Под пристальным взглядом Хоппера он поднялся и, пройдя к камину, налил мутную желтоватую жидкость в бокал, пригубил.
– Из-за вас я вынужден срывать заплатки с памяти, будьте вы прокляты! – воскликнул Гоббин, гневно глядя на доктора. – А я-то полагал, что надежно все заштопал. Это было так давно…
– Прошу вас, продолжайте…
Гоббин понизил голос и заговорил осторожно, вкрадчиво, словно не столько опасался, что бродяга подслушает из-за двери, сколько боялся выдать лишнее…
…Прошло всего несколько месяцев с момента, как я поступил на службу в полицию Габена. Я был молод и наивен, как кот, бегущий к миске молока через трамвайные пути. Что ж, тогда мне еще неоткуда было знать, что в Саквояжне трамваи при приближении зачастую не сигналят…
Моя голова полнилась различными бреднями, вроде помощи обделенным, защиты нуждающихся и… Еще там что-то было о непреложности законов – не помню точно: я давно чепуху не запоминаю. Я не обманывался в том, что Тремпл-Толл – грязная вонючая дыра, куда приезжие притаскивают с собой свои низменные нравы, а местные соперничают с ними в подлости. В чем я обманывался, так это в том, что смогу это исправить. Саквояжня быстро преподала мне один за другим несколько весьма доходчивых уроков.
Приставили меня в обучение напарником к старшему констеблю Дереку Холму по прозвищу «Клык». У него, понимаете ли, были настоящие клыки, как у пса, но один выбили в пабной драке. Клык был констеблем старой закалки: шушеру он беспощадно давил, считал, что, если за день дюжину раз не ослушается начальство, – день прожит зря, ну, и топил ностальгию по былым временам в «Синем зайце».
Этот хмырь как следует разъяснил наивному младшему констеблю Гоббину, что Дом-с-синей-крышей – не то, чем кажется, и уж точно не то, чем он казался мне. После разгрома злодеев Золотого Века полиция напоминала жалкую тень себя, да и в целом к ведомству относились так, будто надобность в нем отпала. Из Старого центра присылали жалкие крохи, поток новобранцев давно иссяк, жалованье обрезали настолько, что за него никто не хотел рисковать шкурой. Добавить к этому, что газетенки окончательно вываляли прежде грозное и славное имя полиции в грязи.
Неудивительно, что констебли (почти все из тех, кто остался) искали работенку на стороне. Фасады Тремпл-Толл обветшали, но за ними по-прежнему обретались господа при деньгах и влиянии. Господа, имеющие определенные
Клык был из тех, кто промышлял подобным. Он обладал славой человека надежного, способного решить любое затруднение. За его негласными услугами регулярно обращались.
Порой Клыку в его делах требовалась, скажем так, вторая пара рук. Делиться с такими же прожженными фликами, как и он сам, Клык не хотел: они, понимаете ли, прекрасно знали цены на ту или иную услугу. Но вот удача: под его опеку попал зеленый мальчишка, который даже не догадывается, сколько стоит кого-то запугать или заткнуть, – ему хватит отслюнявить десяток-другой «пуговиц», а он и рад. Оставалось дождаться, когда этот мальчишка оставит свои прекраснодушные бредни и поймет наконец, что из собачьей конуры выход один – на помойку с перегрызенным горлом.
В один из дней, когда Саквояжня и регулярная служба уже как следует оттоптались на моем лице и никаких надежд на справедливость у меня не осталось, он сказал: «Вечером я зайду за тобой, Гоббин. У нас дело. Немного подзаработаешь».
Разумеется, я сразу понял, о каком деле он говорит, и наперво отказался, но Клык и слушать не стал. Только рассмеялся и посоветовал передать хозяйке квартиры, у которой я снимал комнату, что заплатить за жилье я не могу, потому что, мол, идиот: увидел на тротуаре пухлый бумажник и решил его не подбирать.
В общем, вечером, когда Клык зашел за мной, мы отправились на дело. По пути он рассказал, в чем оно заключается: некий важный господин хотел припугнуть одну кабаретку, с которой их любовные мелодрамы в какой-то момент грозили перерасти в настоящую драму. Дамочка эта, по словам Клыка, забыла свое место, ответила на благосклонность своего добродетеля черной неблагодарностью и вознамерилась разорвать с ним их тайные отношения.
Я полагал, что Клык просто пригрозит ей, но все вышло иначе. Мы нашли нужный дом и поднялись на этаж. Велев мне сторожить лестницу, Клык постучал в дверь, и, когда, девушка открыла, плеснул ей в лицо кислоту из флакона. До сих пор в ушах стоят ее ужасные крики.
Мы спешно покинули дом. Я был потрясен, а Клык самодовольно скалился. Во мне еще оставались крохи наивности, и Клык прочитал на моем лице возмущение: он понял, что я собираюсь отправиться к начальству и доложить обо всем.
