– Понимаешь, Оксан, если бы в свое время Лацис мне предложил только отдел, но не посулил пост секретаря облисполкома, я свое нынешнее положение воспринимал бы как удачу. В чем же дело? Детский каприз? Нет. Это все равно, что я не напрашивался в футбольную сборную, а меня сначала позвали, а потом на матч уехали без меня. В последний момент сделали вид, что ничего не было. Даже без «извини». Почему позвали – понятно. Значит, себя показал. Почему не взяли и не берут уже который год? Это не детский вопрос.
– Особенно для молодого человека с девизом: «Никого впереди!», – дополнила Оксана. – За твои будущие голы, Саня.
Она встала с бокалом. Дьяков последовал за ней.
На мгновение он почувствовал себя восьмиклассником. Понятно, что девочка ожидает от него действий, а он не может что-то в себе преодолеть.
«Впадаю в детство», – подумал он и потянулся к Оксане.
Звякнул хрусталь, их губы встретились…
После далекой ночи на университетской спортбазе, когда Варя стала его (или он ее?), пылкие поцелуи почти незаметно ушли из их общей жизни. Первое время он еще пытался проявить инициативу, но особого отклика от Вари не получил. То ли ее женская природа отнесла эту составляющую любовной игры к категории «средства обольщения» и теперь исключила за ненадобностью, то ли по другой, неведомой ему причине.
Учитывая, что на всех остальных слагаемых интимного сотворчества это никак не отразилось. Дьяков без душевных и телесных мук смирился с выявленной недостачей.
Опасение, что за прошедшие с тех пор двадцать лет былые навыки утрачены окончательно, на одну и три десятых секунды мелькнуло в его голове. Но, как оказалось, совершенно безосновательно.
… Переход к следующей стадии отношений не потребовал преодоления неловкости и умственного напряжения. Тем более – физического. Если то, что последовало дальше, можно сравнить с танцем, то он, несомненно, был латиноамериканским. И, конечно, «белым». В том нестандартном варианте, когда партнерша не только приглашает, но и ведет.
Оксана проснулась от стука колес проходящего где-то внизу трамвая. Светящиеся стрелки часов показывали самое начало седьмого. Значит, первый. Только из депо. Хотя до восхода солнца было еще далеко, в комнате не было темно: даже сквозь шторы пробивался свет люминесцентной надписи, установленной на крыше соседней девятиэтажки:
НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ
Профессионализм не пропьешь! Родной филфак напомнил: народ – мужского рода, партия – женского. Партия скосила взгляд на народ. Народ, повернувшись к партии, сладко посапывал. Но на расстоянии. Непорядок. Чтобы обеспечить единство, партия крепко прижалась к народу. Народ, не открывая глаз, благодарно откликнулся. Сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей, двигаясь вперед к коммунизму.
Потом какое-то время они лежали молча. Оксану переполняло смешанное чувство, состоявшее из физического удовлетворения и радости, что мужчина, который ей давно нравился, нежданно-негаданно оказался в ее объятиях, и, одновременно, тревоги от естественного «взрослого» вопроса: надолго ли? И еще какой-то тревоги.
Вспомнила!
– Сань, как машина, застрявшая в песке, выбирается на твердую землю?
Дьяков с интересом посмотрел на нее.
– Очень просто: водитель, не форсируя двигатель, включает заднюю передачу, а два мужика помогают, выталкивая. За пол-литра.
– Два могучих мужика?
– Самых обычных.
– Советская женщина стоит трех обычных мужиков. Вытолкнем мы ее, Саша, вытолкнем.
Накануне отъезда Вари в Москву на февральское заседание экспертного совета ВАКа ей позвонил Климов.
– Ты помнишь Владимира Константиновича Токарева из ЦК?
– Хорошо и по-доброму.
– Он теперь заместитель заведующего отделом. Просил нас с тобой его посетить в ближайшие два-три дня. Я сказал, что послезавтра ты будешь в ВАКе, и он предложил нам сразу после заседания подъехать в ЦК. В их столовой вместе пообедаем и в более широком составе продолжим разговор у него в кабинете. Нет возражений?
– Для нас, провинциалов, слова «ЦК» и «возражения» как-то не сочетаются. Я кое-что планировала на вторую половину дня, но ничего особенного, передвину.
Последний раз Варя виделась с Токаревым десять лет назад. За это время он заметно сдал, но был все так же доброжелателен и конкретен. Минут десять посвятили воспоминаниям, которые Токарев завершил фразой: