Начало монолога Дьякова почти совпадало с тем, что изложил Брюллов. Опрос аппарата на местах позволял оценить шансы Атаманова на успех процентов в пятьдесят или чуть больше. Это на сегодня, без целенаправленной телевизионной поддержки, положительный потенциал которой составляет как минимум двадцать процентов. Кто бы ни стал его соперником, узнаваемость Атаманова уже сегодня близка к семидесяти процентам. Любому сопернику до нее потеть да потеть. Еще один плюс: конкурентов будет не меньше двух, значит, голоса противников действующего главы раздробятся.
– И какой вывод? – довольно хмуро поинтересовался Атаманов.
– Выдвигаться. И никого впереди. Поработаем с главами городов и районов, с прессой. Плотнее, не за пустым столом пообщаемся с лидерами ветеранов – этим ударным отрядом всех выборов. Все беру на себя.
«А Юрка свою помощь не предложил», – подумал Атаманов.
– Как насчет Германии?
– Надо ехать. Пять дней ничего не решают. Перед этим мобилизуем телевидение, запишем вас на пленку и будем регулярно крутить. Никто вашего отсутствия даже не заметит.
– А твой старый друг ту же самую картинку видит в более темных тонах.
– Это нормально. Он инженер по происхождению, ему надо, чтобы был стабильный тройной запас прочности. А мы футболисты-гуманитарии, люди рисковые, нам бы, хоть на последней минуте, в свалке, пяткой, но закатить мяч в ворота.
– Вся беда, Игоревич, что я тоже инженер.
Лет десять назад, когда Ефим Маркович Морозовский, как обычно, прилетел с семьей в Бендеры проведать отца, любознательные внуки, проводившие ревизию дедовского гардероба, обнаружили в нем пиджак, весь увешанный медалями и значками.
– Батя, я ни разу тебя с этим иконостасом не видел, – удивился Фима.
– Да я его на людях ни разу и не надевал. Это же все «за взятие» да юбилейные цацки. Дадут очередную, я ее на этот пиджак приколю и опять в шкаф. На праздники надеваю только «Славу» и две медали. А потом, ты его надень, попробуй. Застегнись на все пуговицы.
Морозовский выполнил указание.
– Ну что? Тяжело, неудобно, бряцаешь, как старая кастрюля с крышкой. Если подумать, сынок, то многие наши ценности и почести на самом деле такая же обуза. А теперь сними. Чувствуешь, как полегчало?
Подобное облегчение испытал Морозовский, решив навсегда расстаться с давно ставшим родным Кабельным заводом. Когда завершилась приватизация предприятия, которую Ефим Маркович держал под своим неусыпным взором, в руках у руководства оказался контрольный пакет акций в пятьдесят четыре процента. Неумолимо возникла задачка дележа. Желательно справедливого. Морозовский предложил двадцать процентов выделить директору, а оставшиеся поделить поровну между ним и «главным». Директор своих соратников поблагодарил, но от привилегии отказался.
– Если бы наша троица и дальше осталась у руля, я бы на это согласился. Чтобы этими процентами перед вами козырять. Но я для себя твердо решил, что отхожу в сторону. И предпочитаю, чтобы между нами не осталось никаких шероховатостей. Делим все поровну. Точка!
Еще тридцать два процента акций на аукционах собрал квартет шустрых молодых ребят, руководителей двух столичных банков и головного отраслевого института. «Квартет» решил воссоздать подобие кабельного всесоюзного главка в виде холдинга. Размером поменьше, но качеством повыше. Ко второй цели они шли, скупая только самые лучшие в отрасли заводы. Камский был в их числе. Морозовскому и его друзьям было предложено стать компаньонами или продать свою долю.
Главный инженер вложился акциями и стал членом Совета директоров. Генеральный и Морозовский решили не травить себе душу видом родового поместья, в котором хозяйничают чужие люди, и, следуя поговорке «С глаз долой – из сердца вон», стали присматривать покупателя.
«Шустрые» предложили хорошие деньги, которые вполне устроили Генерального. Будь дело только в купюрах, Фима последовал бы примеру старшего товарища. Теперь бывший шеф уже вторую неделю с присущей ему въедливостью был погружен в сравнительный анализ мест, комфортных для общественно бесполезной деятельности и не очень удаленных от учебных заведений, в которых мог бы получать европейское образование его любимый внук. По состоянию на 10 ноября число претендентов сократилось до двух не совсем скромных, но подходящих по цене вилл. Обе находились на побережье. Одна – Женевского озера, вторая – Адриатического моря, на сто километров восточней Венеции.
Фиме стратегические планы шефа были симпатичны, но перспектива в пятьдесят четыре года праздно сидеть на пляже его не вдохновляла.
Найти приемлемый для души и тела образ жизни, как часто бывает, помог случай. На хоккее в перерыве между таймами к нему подошел депутат и бизнесмен Владислав Скачко, последнее время стремительно набирающий деловой и политический вес.
– Ефим Маркович, не верю глазам: вы и в одиночестве.
– Владислав Борисович, ты неправ. Я не один, а с пивом. И поверь мне, отличным, настоящим чешским. Я в нем толк понимаю.