– Да. Потому что они были в пределах меры. Ребята! Вы нарушили святое. Меру! Ты, Фима, имел на своих комбинациях на полторы-две «Волги» в год. Это не мало, но и не слишком. Кем ты был? Рядовым администратором. Ты никому не был интересен. Здесь ты большой начальник, у всех на глазах. Если ты поимеешь крупные неприятности, очень многие будут этому бескорыстно рады. Там ты заимствовал средства у зрителей. Здесь – у государства. И очень, очень много. Зритель отходчив, государство злопамятно. Для зрителя ты всего лишь немного украл, завысил цену. А государство предал. Мальчики! Это совсем разные статьи Уголовного кодекса! За обман зрителя, если попался и возместил, светит условный срок. Не возместил – хуже, но парой-тройкой лет «химии» обойдешься. За измену государству могут и к стенке поставить.
Отец грустно посмотрел на сына.
– Но все это, неразумные вы мои, не главное. Я оглядываюсь по сторонам, смотрю, нет ли в этой комнате лишних ушей, и задаю простой вопрос: зачем вам в стране Советов понадобились лишние нули? В стране Советов для энергичного и неглупого человека мерой является жить лучше других «в разы»; на грани разумного – на порядок. Больше – это уже за гранью. Пятьсот всеми уважаемых профессорских рублей в месяц – норма. Тысяча – признание больших заслуг. Пять тысяч – перебор. Пятьсот тысяч – безумие. Это же чемоданы денег! Вы будете их сдавать в вокзальную камеру хранения? За «бугром», имея подобную коллекцию купюр, покупают Рембрандта, штучные драгоценности, виллы, самолеты и манекенщиц. Вы сможете только девочек. Наши не хуже качеством, они будут вас горячо любить и не за такие сумасшедшие деньги. Тогда к чему эта суета и рискованная езда на мотоцикле по вертикальной стене? Для ваших лет вы уже сделали неплохую карьеру, нащупали твердую почву под ногами. Топайте по ней в направлении, заданном партией и правительством. И получайте от этого удовольствие в пределах скромной заначки. Но не больше. Я вас умоляю!
Дьяков слушал Марка Наумовича и млел от удовольствия.
– Имеется еще один радикальный вариант, дети мои, который мне не симпатичен. Если вам не по душе здешние порядки, сваливайте. Фиме нелегко, но проще. Мой покровитель его без восторга, но выпустит, а Ицхак Рабин[33] с таким же удовольствием примет. Вам же, Саша, придется для этого затевать игры с советскими пограничниками. Даже если свою глубоко православную фамилию Дьяков вы поменяете на Раввинов или Епископов. Я надеюсь, что эти глупости не про вас. Вот теперь, Саша, могу с чистой совестью отпустить вас смотреть, надеюсь, приятные сны.
– Спасибо, Марк Наумович. Мы с максимальной серьезностью отнесемся к тому, что вы сказали. Можно на ходу задать последний вопрос: Высокий Покровитель ни разу не спрашивал у вас совета?
– Рискуя быть нескромным, отвечу: к сожалению, нет. Не исключаю, что если бы рядом с ним был не Михаил Суслов, а Марк Морозовский, он бы уберегся от некоторых глупостей.
– Я, Марк Наумович, в этом нисколько не сомневаюсь. Будьте здоровы!
Около двух часов ночи отец сказал сыну:
– Я раньше думал, что чем дольше люди не встречались, тем больше времени им нужно, чтобы поговорить при встрече. А все наоборот. Когда редко общаешься, мало общих тем. Я рад, Фима, что нам с тобой не хватит и суток, чтобы наговориться. Рад, что у тебя нормально в семье, что радуют мальчики. Ты правильно сделал, придя на завод. Это солидно. И затея с Биржей не самая глупая.
– Папа, не беспокойся. Я думаю, что мы с Сашей найдем меру.
– О чем-то я еще хотел спросить твоего друга, но он перебил вопросом? Вспомнил. Я правильно понял, что Биржа – ваше совместное дитя, и в этом деле вы компаньоны?
– Так оно и есть, – подтвердил Фима.
– То, что у вас разделение труда – он комиссар, а ты командир – это правильно. Но меня насторожило, что комиссар не владеет деталями, не контролирует командира.
– Ему некогда, папа. И он мне доверяет, а я его доверием дорожу.
– Фима! Последний раз ты писал в штанишки тридцать пять лет назад, а рассуждаешь как малое дитя. Доверие, как и любовь, вещь хорошая, но с пониженной надежностью. Сегодня оно есть, а завтра изменились обстоятельства, на горизонте появилось что-то более заманчивое. Ты меня понял?
– Теоретически ты прав.