– Какой красивый лес, – прорычало оно. – Ты молодец, МояЛера, – он протянул мне руку в перчатке, и я послушно взяла ее, глядя, как утопает в огромной ладони моя рука. Мы неспешно пошли вдоль болота. Никто шел медленно, но один его неспешный шаг предполагал пять моих, а потому я еле успевала за ним, волочась позади, одной рукой держа одеяло, которое постоянно норовило сползти с меня. На этот раз шел он по-человечески, а не на четвереньках, но движения его были по-прежнему плавными, скупыми, будто каждая мышца в его теле пружинила, натянутая до предела. Абсолютный контроль над собственным телом. Каждый, даже самый незаметный, жест был завершенным, лаконичным, никакой суеты, только плавность, как хорошо смазанные шарниры, неспешность и безграничная власть. Я повернулась к трясине по левое плечо от меня и сказала, сама не знаю, зачем:
– Я сегодня чуть не утонула.
Не поворачиваясь и все еще медленно вышагивая впереди меня, он сказал с такой нежностью, словно его насмешили слова пятилетнего ребенка:
– Нет, нет, МояЛера, ничего подобного. Ты была далека от смерти.
– Откуда ты знаешь? Тебя же там не было.
– Я там был. Я всегда и везде. Я там, где ты. Никогда не забывай этого, – прозвучало это странно – глухо и задумчиво. Но потом голос вернулся к прежней интонации доброго учителя. – Кроме того, умирать не больно.
От этих слов у меня перехватило дыхание, и по телу волной пробежали мурашки.
– Откуда ты знаешь?
– Сама как думаешь? – засмеялся он и смех его, низкий, рычащий заставил воздух дрожать. По спине прошёлся холодок, а кожа покрылась испариной. Я тихо спросила.
– И часто ты…
– Каждый раз, – сказал он, резко останавливаясь.
Болота закончились. Мы стояли посреди чащи леса, тихой, словно склеп. Он поднял голову, рассматривая высокие кроны деревьев, потом взгляд его перешел на ели и березы, соседствующие друг с другом, потом скользнул вниз, изучая кустарники, заросли папоротника и траву. Потом он посмотрел на крошечные огоньки, хаотично разбросанные среди травы, деревьев, высокой листвы и спросил:
– Зачем они?
Я не услышала его, все еще думая о смерти. Мне стало интересно, чем заканчивается фраза «Каждый раз». Каждый раз, когда что? Когда приходит прилив? Когда наступает утро? Но ни дня, ни ночи здесь нет, тогда о каком «каждом разе» идет речь?
Вдруг он повернулся ко мне и заключил мое лицо в своих огромных ладонях, одна из которых была в белой тонкой перчатке, а другая, звериная, покрыта тонким мягким мехом, чьи острые когти едва ощутимо уперлись в мою кожу. Руки были такими огромными, что все моя голова легко умещалась в его ладонях. Пожелай он, и легко отвернул бы мне голову, не прилагая никаких усилий. Странно, но впервые эта мысль не напугала меня, а вызвала благоговейный трепет перед огромным, могущественным существом, который, по неизвестным мне причинам, не смеет меня обидеть. Снова он узнал, что творится в моей голове. Улыбнулся так, что лицо снова разошлось напополам, разделив подбородок и верхнюю часть лица, но на этот раз меня она не испугала. Острые, длинные, тонкие зубы, как клинья, шли один за другим, плотно примыкая друг к другу, и я подумала, каково было бы, если бы он прямо сейчас… Господи, Лера, о чем ты думаешь? Я удивилась самой себе, а чудовище тихо прорычало:
– Я не могу сделать того, что ты хочешь.
Я густо покраснела, но все же, откуда-то взялась недюжинная дерзость, и я спросила почему?
– Потому, что тогда случится все то, чего ты так боишься.
И снова я не испугалась, а вот чудовище… Оно отпустило меня отошло на безопасное расстояние, но я успела увидеть, как мелькнула животная жажда в его глазах, которую он задавил, спрятал внутри себя. Он повернулся и снова спросил:
– Зачем ты сделала свет? – указывая на крохотные огоньки.
Я, все еще пребывая в состоянии легкого опьянения, ответила, что без них ничего не видно.
– А на что именно ты хочешь смотреть?
Я не нашлась что ответить, отчасти потому, что все еще пребывала под влиянием жуткого, притягательного красного взгляда.
– Я покажу тебе кое-что.
Он посадил меня на землю и сам сел рядом со мной.
– Смотри, – пробасил он, и свет погас. Раз – и мы в полной темноте и тишине. Вокруг ни души, ни один лучик света не проникает сюда и только сильное, редкое, ритмичное дыхание, с утробным урчанием на выдохе, осталось в кромешной темноте. Я думала о том, что сейчас делает Никто, о чем думает. В полной темноте и тишине желаемое всегда кажется ближе, и мне стало любопытно, не становится ли сильнее соблазн…
– Нет, – сказал он тихо. – Соблазн сильнее или слабее только от того, насколько ты близко. Остальное не имеет значения.
– Ладно. А чего мы ждем? – так же тихо прошептала я.
– Терпение, МояЛера, терпение.
– Не люблю ждать.
– Я знаю.
– Тогда расскажи мне что-нибудь.
– Что ты хочешь услышать?
Я засмеялась – впервые он решил спросить, хотя до этого просто бесцеремонно лез в мою голову. Ему понравился мой смех, я буквально почувствовала это кожей, и поняла, что он тоже улыбается.
– Ты умеешь принимать любой облик?
– Да.
