Она стала приходить домой пораньше, до темноты, и так же заставала Рубена у них дома, находила его и брата с Седой на кухне, за нардами, в сигаретном дыму, с кофе или вином, и стала присоединяться к ним, хотя чаще всего она молчала. Но втянулась. Она неожиданно узнала, что отвлечь от воспоминаний или мыслей о том, кого уже нет, могут не только привычки, но и, банально, другие люди. Новые люди. С другими людьми легче отвлечься, уйти от прошлого, чем в одиночестве, – и как она не понимала этого? Она не смело разрешила своим мыслям проникнуть в образ нового для нее человека, стала спрашивать этот образ, как, зачем и ради чего этот человек существует, и, в конце концов, спустя месяцы, ее интересовал один вопрос: насколько она может быть интересна этому человеку? Вскоре Нина отпускала Арама одного на площадку, а сама оставалась дома, ожидая Рубена. Никому ничего не говорила, но всем все было понятно. И Рубен приходил к ней, и иногда их оставляли вдвоем, поговорить, и почти всю зиму они проговорили, чувствуя, как они медленно, неуверенно сближаются, принимают друг друга.
Но в один из последних февральских вечеров Рубен не пришел. И на следующий день не пришел, и еще через день, и целую неделю не приходил. Нина не знала, в чем дело, и как-то боялась, стыдилась говорить об этом с домашними. Нина всего разок проплакала в своей спальне, ранним желтым туманным утром, когда снова нашла себя брошенной и обманутой, и винила в этом только себя, и с ужасом думала, что никогда не выберется из проклятого круга одинаковых несчастий. В тот же вечер она вернулась к своей скамейке в углу сквера под оголенными беззащитными ивами. И в один из таких вечеров, первых мартовских вечеров, Рубен нашел Нину на скамейке. Он подсел к ней и поздоровался, спросил, что она читает. Она ничего не ответила ему и не спеша закрыла книгу. Они промолчали с минуту. Рубен вздохнул, точнее, выдохнул, выпустил из себя что-то тяжелое, каменное, упрямое и попросил у Нины прощения. Она еле заметно кивнула ему, непроизвольно, словно не хотела этого кивка. Он попросил ее что-нибудь сказать, не молчать, просил ее поговорить с ним. «Мне было больно», – произнесла она, и по ее щеке, словно наперекор ее воле, прокатилась слеза. «Я был в Тегеране, в отъезде, в командировке. Пришлось срочно уехать. Разве ваши не передали тебе это? Я же давно еще рассказал Сако об этом». «В следующий раз скажи мне, а не им, хорошо?» – в ее голосе были укор, досада, обида, она на мгновение взглянула ему в лицо и снова отвела взгляд. «Да, извини. Надо было сразу тебе сказать. Я сглупил. Испугался, как мальчишка, что расстрою тебя этим. Не знаю, почему». Рубен проводил Нину до дома и перед тем, как отпустить ее, взял ее за руку. «Придешь завтра?» – спросила она, зная заранее ответ. «Приду», – ответил он и почувствовал, как она благодарно сжала его ладонь.
Через месяц сыграли скромную, но веселую домашнюю свадьбу. Пришли родители Рубена и его большая родня, и некоторые из деревенских родственников, недавно перебравшихся в Ереван и сколотивших состояньице на черном рынке: они смотрели на Нину косо, с подозрением, но Рубен вел себя так, словно этих взглядов не было, и это независимое и смелое настроение передалось Нине. Седа занималась гостями, присматривала за всеми, Саркис исполнял роль тамады (и, к неудовольствию жены и сестры, к концу праздника был мертвецки пьян), а Нина с Рубеном с удовольствием принимали поздравления и благодарили всех за теплые слова.
Прошло всего полгода со свадьбы, когда Рубен пришел домой – они с Ниной и Арамом жили теперь отдельно – и сказал, что есть возможность, точнее, нет возможности, а есть шанс, если она даст согласие, переехать в Москву. Ему предлагают вложиться в стройку крупного рынка на окраине Москвы, и это шанс обеспечить себя до конца жизни, добавил он, когда увидел растерянность в ее взгляде. Но она согласилась. Через год к ним переехал Саркис, у которого вконец разладились дела в Ереване и который все больше пил и все чаще пропадал в подвальных казино, а то и вовсе не ночевал дома, и не без влияния Рубена его устроили архитектором на уже текущую стройку рынка. Седа, к безмолвному сожалению Нины, переезжать отказалась, сославшись на старую мать, за которой ей надо приглядывать, и на преподавание, которая она не вправе оставить ни за какие деньги. Нина постыдилась возразить Седе, что от ее преподавания ничего толком не осталось, все уже разъехались, а кто не уехал, того выкинули эти новые камуфляжные чиновники, занявшиеся культурой и образованием, точнее, занявшиеся деньгами министерства культуры и образования. Нина не могла понять природу гордости Седы, когда та, не без тщеславного удовольствия, заявила, что она будет бороться с властью, что она «не сбежит».
