Март был холодным и особенно ветреным. Марина похудела, помрачнела. Ездили смотреть на пресное озеро. Она сидела на полотенце, закрывшись шерстяным одеялом, что-то пила из бутылки, а потом говорила что-то быстро-быстро, и глаза блестели.
Потом ели, она пила кофе. Ему принесли лосося. Он ел, раздирая рыбу зубами, булькая горлом. Она отворачивалась, теребя пальцы, сдирая заусенцы. Губы у нее были всегда обкусаны и обветрены.
Ночами она ходила по квартире. Чтобы не было тихо, телевизор не выключали. Много голосов говорили одновременно, и среди них он не мог различить ее голоса. Иногда она что-то писала, быстро стуча по клавиатуре. Что-то длинное. Он засыпал под этот звук. Просыпался. Она ходила по комнате. Это стихи. Сти-хи. С-т-и-х-и. И он слышал само слово. Оно катилось на него чем-то мокрым, длинным, лиловым.
Ей казалось, что в ее квартиру завезли покойника и уже никогда не вывезут.
В городе особенно сильно раздражал рыбный запах. Она обходила стороной все ларьки с селедочной снедью. Но и пирожные, и лакричные конфеты на прилавках кондитерских пахли рыбой. И скатерти, и столы, и люди. Когда они вдвоем прогуливались по улице, ей казалось, что Нерпан все время нюхает воздух, как будто ищет своих.
Однажды она сказала: «Это самолет». И они полетели. Она посадила его к окну, оно было круглое, в нем поле и маленький самолет, и еще поле, и по полю ходил человек. «Пристегните ремни». Живот круглый и мягкий, ремень жесткий. «Сейчас покачнемся». Качнулись, а теперь едем, вперед, вперед. Выше, колеса крутятся, и вот небо. Облака закрыли часть поля. Красные, синие, черные квадраты. Белый дым. Белое. Много белого, плотного белого.
– Вы будете вино сухое красное? А вам ничего?
– Ему ничего.
Облака качнулись, полетели на него со всех сторон, с разных сторон; он закрыл глаза, но первое облако прошло через его тело, как будто оно тоже было облаком, и тогда он тоже покачнулся и пошел сквозь облака; он шел сквозь них, они рвались, и он держался руками за клочья, чтобы не упасть, а потом разжал руки. Ему захотелось сделать какое-то движение, но он не знал какое и как. Облака проплывали, как огромные белые рыбы. Одна из них взмахнула красным плавником, но это было крыло самолета.
Потом ехали поездом.
Всю ночь звенели ложки, казалось, что-то должно расплескаться и не плещется. Шаркали шаги, голос проводницы, треск, тихое громыхание, громкое, сотрясение, дребезжание. Все эти звуки мешались, он не мог заснуть. Он чувствовал, как ледяной камешек оторвался из середины тела и покатился вниз.
Подъехали к платформе. Черная тьма, маленькие огни, как крапинки золотой нитки в черной ткани, черные силуэты людей подошли близко к краю. Качнулись. Поезд поехал дальше.
Она спала, желтый свет фонаря отрезом ткани лежал на ее руке, свисали вниз волосы, под столом лежали кроссовки. Болели руки и ноги, он не мог согнуть их, по стопам проходили судороги. Он вздрагивал от боли и чувствовал каждое вздрагивание, как беззвучный стон.
Потом боль закончилась. Он лежал на полке животом вниз, его качало из стороны в сторону, словно на волнах.
Так они стали путешествовать. Поездом, самолетом, снова поездом, снова самолетом.
В каком-то городе шел дождь. Она хотела сидеть в кафе на улице, но из-за дождя зашли внутрь. Старый скрипач в блестящем пиджаке играл на скрипке, часто подходил к их столу. Она плакала. Вытирала салфеткой глаза. Принесли вино, сыр. Он ничего не ел. А музыка, как вода, лилась и лилась, скрипач заглядывал в глаза, подходил то к одному столу, то к другому, ему хлопали. У нее были то сухие, то мокрые глаза. То она улыбалась, то плакала. Серый пиджак мерцал, блестел, переливался, как драгоценный камень. Дрожали смычок, усы, руки. Скрипач просовывал через спины свое лицо и играл, играл, играл.
На стол поставили свечу. Свеча горела, как будто тоже плакала. Она сложила руки у лица, и лица не стало видно. Он вспомнил тот дом, где они жили, окно, закрытое занавеской, и слово «стихи».
Ночью пришли в гостиницу, она шаталась, держалась за него. Спали по-прежнему с включенным телевизором. Он на диване, она на кровати. Экран телевизора мигал в темноте, казалось, что он издает сигналы, как маяк заблудившимся кораблям.
