Потом сидели в пивной, и женщина в красном фартуке приносила пиво в стеклянных кружках. Он смотрел на пену. Она была живая и двигалась. Потом ходили в парк. Деревья качались, зеленые, ему нравился зеленый цвет. Потом сидели под навесом, снова принесли пиво. Где-то рядом говорила женщина: «Я так довольна, довольна, он необыкновенно страстен, ну вы понимаете». Показывала глазами на черноволосого гладкого мужчину, он улыбался и гладил коленку своей дамы. Марина испуганно смотрела на них. Потом звонила профессору, кричала: «Вы обманщик! Этот бракованный! Он не развивается. От него везде вода. И это неудобно. В самолете и на прогулке в памперсе». Профессор что-то долго говорил в трубку, она возмущалась, потом успокаивалась, кивала. «Да, да, он сам одевается, различает цвета, у него начинается отвращение к рыбе. Да, да. Пальцы на одной ноге еще в пленке. Я не могу на них смотреть. Вот он смотрит на меня, как будто что-то понимает».
Когда она засыпала, он быстро нажимал на все кнопки пульта, и мелькали разные цвета, быстро, быстро. Особенно ему нравился серебристый свет, он стелился от экрана в полной тишине, как будто кто-то разворачивал рулон серебряной ткани. Свет стелился, стелился, мерцал.
В ресторане она хватала за руки молодого официанта: «Я хочу любви». Официант брезгливо пытался высвободиться. Говорили: «Надо же так пить».
Она плакала: «Ничего не изменилось, мы только стали много путешествовать, и я перестала писать стихи».
«Ваш муж, простите, это не наше дело, но ваш муж, кажется, серьезно болен. Ему нужно в больницу».
Нерпан уже не мог носить свое тело. Какой-то механизм, совершенно простой, заставляющий бездумно ходить, отказывал ему. Он чувствовал все время, что несет тело, как ношу. Как нужно согнуть ногу, чтобы сделать шаг.
Скоро она стала уходить без него. Оставаясь один, он проваливался во тьму, вокруг него носились какие-то быстрые, скользкие. И еще что-то качалось над ним: огромное, живое. А потом останавливалось.
Он уже не мог вставать, лежал в памперсе на диване, шел дождь, светился в темноте экран телевизора. Марина приходила поздно ночью, ложилась спать, не раздеваясь.
Однажды он почувствовал ее руку на своем лбу. Рука была живая, теплая, мягкая. Ему хотелось еще и еще прикосновений, но она уже звонила по телефону и говорила:
«У него температура. Он умирает? Да?» Голос профессора плыл через трубку, и это был не голос, а сцепление рыб – длинных, гладких. Он вдруг увидел, узнал их, они плыли, сами черные в черной тьме.
А потом он увидел свой цвет. Он был белым.
Марина переложила его в ванну, но и в ванне ему было плохо, тесно, мешал живот, он клал голову то на один бортик, то на другой. Провалился не в тьму, а в светлое, зеленое.
Ему казалось, он лежит на траве, перед его носом круглые розовые женские пятки; он тыкался в них носом, они слегка отодвигались; он полз носом выше, вверх, к маленьким пальцам, лизнул их. Пальцы отодвинулись. Он открыл глаза и увидел сквозь зеленое пятно, что она сидит рядом, на полу, голая, смешно торчат ее груди, и он водит по ним лицом.
Когда он закрывал глаза, то чувствовал, как внутри его тела плыли рыбы, теснили сердце, сжимали, карябали сердце плавниками.
Она вылила ему в рот горячую воду из стеклянной бутылки. Он почувствовал, что горит. Она глотнула из бутылки сама, погладила его по лбу рукой. Глотнула. Ладонью закрыла ему рот. Воздух камнем покатился обратно в тело. Он укусил ее за ладонь. Вибриссы на его лице окрасились кровью, в него потекло густое и красное. Она сказала: «Ты похож на большую рыбу. Но ты не рыба. Ты тюлень». Глотнула. Он хотел открыть рот, открыть рот, открыть рот. Она держала ладонь. Глотнула. Она сказала кому-то: «Он не дышит». Глотнула. Он лежал. Водоросли окружили его, как лес. Рыбы проплывали мимо, рассматривая его пустыми, словно стекло, глазами. Одна рыба была красная. Красная. «Астронотус красный». Он поплыл за ней.
Собрались у Тамары на даче. Она позвала Сергея и неожиданно меня за компанию. Сергей доживал второй месяц в Москве и через неделю возвращался в Ментону вместе с женой Изабель, француженкой по рождению. Тогда, во времена нашей второй молодости, было модно жениться на француженках. Изабель была его второй по счету женой. Первая, Кира, уже издала мемуары и вышла замуж в третий раз. Когда-то они с Тамарой служили в одном издательстве и поныне слыли подругами.
Изабель была похожа одновременно на рыбу и коня. С широкой талией, узкой головой и походкой, напоминавшей лошадиное фырканье. Тамара сразу же прозвала ее Морской Кобылой. Никто не ожидал, что он приедет с женой. Она в нашем кругу была ни при чем, не пришей кобыле плавник, как шутила Тамара. Я – редактор в издательстве, Тамара писательница. И Сергей писатель. А Морская Кобыла была тренером по плаванию. Она не знала русского, и при ней можно было разговаривать свободно.
