– Так я могу вообще уйти, – сердилась она, устраиваясь удобнее и расправляя юбку. Нога на ногу.
Он был спокоен первые пять минут, затем вскипал:
– Так нельзя по-русски. А так просто нельзя.
Он сидел напротив Тамары, смотрел на челку, на ее ровную большую грудь под свитером, гадая о цвете лифчика – белый, бежевый. И думал: ну что она понимает, хорошая девушка, да, ну что она понимает в литературе, а грудь хорошая.
А потом он прочитал ее рассказ. Сама принесла и показала. Вроде бы ничего особенного, а все же. И один фрагмент, так, пустяки, но все же остался в памяти, зацепил. Рассказ она тогда так и не опубликовала. А он все думал о том фрагменте, и разворачивался перед ним, как картина из свернутого в рулон полотна, неизвестный мир. Он так разволновался, сказал зачем-то однажды вечером: «Теперь, Тамара, вы моя литературная жена». Он хотел сказать сестра, как он позже рассказывал эту историю, но оговорился.
Женился он все же на Кире, подруге Тамары, у Киры были кое-какие знакомства, она помогла ему уехать.
После обеда, выкурив по сигарете, посидев вдоволь в тени, обсудив и тех и этих: кто-то развелся, кто-то спился, Д. купил дом в Италии, В. исписался, а он никогда хорошо и не писал, а как осмелели дамы, не унять, схватились за перо вместо поварешки, это все не касается присутствующих, ну разумеется да, – пошли гурьбой на озеро, заросшее кувшинками, ряской, затянувшееся бурой тиной, смеркнувшееся.
Изабель сняла обувь, потрогала воду узкой ступней.
– Хочу плавать, – объявила она.
– Так холодно же, не месяц май, – отговаривали мы на всех языках сразу.
– Что ты как капризный ребенок, – возмущался Сергей.
Изабель фыркала «же вю» и еще что-то и трясла головой, как будто стряхивала невидимую воду.
– А ведь еще не успела искупаться, а уже воду отрясает, – сказала мне Тамара. – Ну, Сережа, пусть плавает, если любит. Вы захватили купальник?
– Заболеет, – сокрушался Сергей.
– Неужели он может любить кого-то, кроме себя? – шепотом спросила Тома.
Изабель переоделась в одинокой холодной кабинке, окруженной высокой травой, зашла в воду и поплыла, быстро, наперерез тины, не морщась.
Мы залюбовались. Сергей сказал:
– Вот, моя Изабель в плавании – Лев Толстой.
Тамара шепнула мне на ухо:
– Купание французского коня.
Мы присели на лавочку, закурили.
– Сергей, а сколько времени прошло, как вы роман написали?
– Забыл.
Он засмеялся легко, провел ладонью по губам, как будто что-то стирая. Седые волосы, седые как будто глаза. Красавец. Его принимали за киноактера и просили автограф.
Изабель обтиралась полотенцем, счищая ряску с шеи. От нее пахло йодом.
– Хорошая вода, чистая.
– В Подмосковье не бывает чистой воды, – заметила Тамара.
За ужином все уже сидели, утеплившись свитерами и пледами. Пили водку. Ели со сковороды жареную картошку. К ней нарубленные малосольные огурцы, котлеты из телятины в сладковатых лужицах жира. Деревенский соленый творог с укропом, черный бородинский. И отдельно на деревянном подносе в вощеной бумаге лежал крупный лещ горячего копчения, белорозовое мясо маслилось под желто-золотистой кожицей.
– Костей только много. Это сосед наш, Игорь, лещей разводит, сам коптит и продает. Попробуйте, не бойтесь.
– Тома, а как? Руками, что ли, есть?
– Конечно, руками.
Сергей отвернул кожицу, взял мясо.
– Да!
– «Это вещь, а не что-нибудь. Вы будете каждый день говорить мне спасибо». Помнишь продавца в «Сереже»?
– Нет.
– Ну как? «Крутите руль. Звоните в звонок. Жмите педали. Жмите, чего вы на них смотрите!»
Сергей застыл взглядом.
– Нет, не помню.
– Эх… – Тамара в притворном возмущении взмахнула руками. – А еще называете себя русский писатель.
– Так писатель, а не читатель.
Леща разобрали мгновенно. Тамара, откинувшись на плетеное кресло, закурила, дым от ее крепких сигарет взволакивался вверх, в небо. Прелый запах земли тянулся вслед за ним, но оседал в верхушках трав.
Сергей рассказывал, как жил на барже с матросами.
– Хорошие ребята, и водку не пили, в отличие от меня, совсем. Как прочитал я в одной инструкции: «Как правило, водный путь, очерченный бакенами, извилист». Ну так и оказалось. Удобств никаких. Умываешься речной водой, и в туалет, простите, ходишь туда же. Жизнь. Но как красивы закаты и рассветы на реке. Томочка, я тебе расскажу, а ты потом опишешь, ты умеешь красиво это делать. Хорошие ребята наши моряки, не то что гондольеры, слуги в камзолах. Сан-Марко ненавижу. Эспрессо там стоит восемнадцать евро. И официанты продажны, как голуби: «Сделать фото, синьор? Синьора?» И ждут евро.
– Старый ты стал, Сережа. Вот и Венеция тебе уже не нравится.
– Ну, это Иосифа была стихия. Не моя. Вот одно прелестное воспоминание. Хозяйка маленькой остерии собирала тарелки одной рукой, а бумажные салфетки другой. Тарелки качнулись, она им строго сказала: – но, но. Помнишь, Изабель?
Изабель послушно кивнула.
