– Бродский писал, что воды лагуны пахнут замороженными водорослями. А я вот сижу здесь, дышу лесным духом и понимаю: они пахнут грибами, лесными грибами, вот такой смешанный запах грибов и сырой травы. Особенно чувствуется грибной дух ночью: стоишь на мосту, по обе стороны канал, широкий, и по воде бегут огни – сине-черные, а между ними переливающаяся дорожка сиреневого, алого. А закроешь глаза, и кажется, что в нашем осеннем лесу очутился.
Тамара слушала благосклонно:
– Скучаешь, Сергей, по грибам и лесам?
– Не то чтобы скучаю. А что, грибы только в России растут? Кстати, ты, Тамара, собираешь?
– Сережа, я не большая охотница, и у меня поясница болит, не до грибов. С огородом бы справиться.
Мне захотелось отойти позвонить мужу.
– Полечка, и кофе сварите? Сережа, ты пьешь с кардамоном и гвоздикой? Нет аллергии? А у вас, Изабель?
Когда я уходила, Сергей шепотом спросил Тому:
– А что, Полина еще не развелась со своим писателем? Он так же неважно пишет?
Тамара тоже шепотом что-то ответила ему. И снова тишина, прерываемая ветром, набирающим силу. Я уходила все дальше и дальше от их голосов. Вот и цветник с маленькой скамейкой. Летние сорта давно отцвели, остались тяжелые осенние с плотными лепестками – оранжевые гелениумы, сиреневые флоксы, золотые хризантемы, впрочем, одинаково бесцветные в вечернем свете.
Муж со сдержанным любопытством расспрашивал – что и как? Я рассказывала – все мирно. Пьем водку. Разговариваем.
Издалека доносился глухой Сережин голос:
– …и рябь от воды, как будто провели ногтем по целлофану и он собрался в гармошку…
– Ничего особенного в этом нет, – продолжала какую-то мысль Тамара.
– И сидела под столом и грустно высовывала шоколадный нос… Собака ласковая, шелковая.
– Сережа, а помнишь, у тебя была собака? – спросила Тамара.
– Да…
Муж недовольно молчал где-то в нашей квартире, потом спросил:
– И все?
– И все. Кофе еще послали варить.
– Да? – удивился муж. – А я думал, что она на куски его порвет.
«…Не собака, а Андрей Болконский…»
Я зашла в дом, включила свет. Дом как дом, обжитой и запущенный одновременно. Три комнаты на втором этаже, гостиная на первом, застекленная терраса, там Тамара спала летом и ранней осенью, до холодов. Этажерка с книгами, письменный стол, кресло, кровать, лампа, ничего особенного. Сухой запах травы и дерева повсюду. Трава была подвешена маленькими пучками к балкам на потолке по всему дому. Тамара с недавних пор стала травницей. У нее имелись коллекции от всех хворей. На кухне было открыто окно, в раковине лежали не вымытые с обеда тарелки. Кофейные чашки все разные, некоторые сохранились еще со времен Тамариного деда Петра Васильевича. Он был художником, рисовал пейзажи и детские портреты. В гостиной по стенам висели его работы, почти со всех портретов смотрела маленькая Тома, со светло-белыми бровями и ресницами, испуганная, растерянная. Несколько пейзажей: река, лодки на берегу и дети. И три букета полевых цветов, еще с той, дачной жизни.
Тамара купила дом у одной женщины по объявлению. Соседи говорили, что та была немного не в себе, жила отшельницей и в доме ее по ночам чем-то громыхали. Кто-то видел, как она по ночам моет полы и после трижды обливает себя водой. Сама Тамара подсмеивалась, когда пересказывала.
Я впервые побывала здесь три года спустя после Тамариного переезда. Она никого до того дня не приглашала. Вживалась в роль дачницы, как сама говорила. Она в ту пору развелась с Толей, похудела.
– Поля, осторожно, не разлейте. Сергей, Изабель, кофе чудесный, попробуйте. Халвы бы к нему.
– Не надо халвы, – попросил Сергей и продолжил прерванный моим появлением разговор: – Значит, ты, Тамара, по малой прозе специалист?
– Сережа, так и ты по малой. Роман твой знаменитый на ладонь. То ли роман, то ли большой рассказ.
– Ну, и «Капитанская дочка» не велика.
– А. Так ты себе гамбургский счет выставляешь?
– А ты нет?
– Нет.
– Ну и хорошо. Кто там чемпион у Шкловского?
– Хлебников.
– Отчего же не Пушкин?
– А вот не Пушкин.
Изабель слушала, не понимая ни слова, улыбалась и кивала то в одну сторону, то в другую, соглашаясь и с Тамарой, и с мужем, словно следила за теннисным матчем.
– Понимаешь, Тома, что значит много или мало? Бывает, что и мало, я не говорю о присутствующих, но это такое мало, как комната, которая вроде бы имеет технические размеры восемь на восемь или шесть на шесть, не важно, но в ней, как в известном рассказе, есть еще и другая, без границ.
Сергей передвигал оставшиеся на кофейном подносе чашки с места на места, как будто играл в шахматы, не решаясь сделать ход.
– Вот такое бывает «мало», а бывает, что написано на залу тридцать шесть на тридцать шесть, но по существу это малометражка. Понимаешь?
Он осторожно взял чашку обеими руками, словно маленького ребенка, и сделал глоток.
– Кофе остыл.
Я предложила:
– Может быть, тогда чай? Буду вашим официантом.
– Да, да, чудесно, чай.
Тамара оживилась:
– Мелисса, мята, чабрец, ромашка? Сделаете, Поля? У меня на кухне в нижнем ящике сборы специальные, все подписано.
«…нет, сначала нужно прокалить в духовке на тихом огне часа четыре…»
