Все нашлось: и травы, и чайник, и случайные чашки к чаю, как все в доме, взятое из каких-то других квартир, домов, жизней. Я вспомнила, как Тамара рассказывала, что дом был совсем пустым, прежняя хозяйка спала на полу, без матраса, на одеяле.
Сквозь открытое окно в кухню долетали их голоса. Тамара говорила громко, Сергей тихо. Нельзя было разобрать все, только обрывки фраз, и то если стоять близко к окну.
– …ты не веришь
– …не читают и не знают…
– …в личное писательское бессмертие?
– …ну почему, верю…
– …в свое?
– …ты пишешь тогда?
– …руки занять?
– …ну так пили лобзиком… не пилишь?
Я внесла на подносе чайник и чашки, розетки с яблочным вареньем, абрикосы, рогалики, обсыпанные маком, сушки. Сергей шел мне навстречу, взял поднос.
– Полина, спасибо! Чудесно, чудесно! Тома, ты сама варенье варишь? Я у Стравинских на могиле видел такие самодельные сушечки, чудесные совершенно, с изъяном, завязанные вот так, как будто узелком. Какая-то бывшая русская барыня принесла из загробного своего царства.
Тамара обиженно смотрела куда-то в сторону, поджав губы.
Изабель с любопытством взяла сушку.
– Мы в нашем детстве делали так, – Сергей взял сушку и макнул ее в чай.
Изабель повторила:
– И в чем секрет?
– Да ни в чем, сушечка становится мягкой, и все, – Сергей беспомощно улыбнулся.
– Изабель, – Тамара перешла на английский, – вы совсем не знаете русский язык?
– Знаю немного слов: любовь, кошка, дорогой, я в душе, душа моя, прощайте.
– Нравится, как Сергей пишет? Вы читали?
Изабель испуганно посмотрела на Тамару:
– Я не читала.
– Да что вы? А зачем тогда замуж за него пошли?
– Я ей не разрешаю читать в переводе, – Сергей погладил Изабель по спине. Поцеловал руку. И даже не поцеловал, а как будто подул поцелуем по руке. И сам от этой ласки присмирел, стал мягче лицом.
– Сережа, помнишь Воркутова? Он с Галей развелся и женился на молодой, как вы все любите. Мы недавно встречались. У него книжка новая вышла, и там то же, что и в жизни: старый дурак под сенью девушек в цвету. Молодая говорит – как же приятно быть героиней книги. Я про себя удивилась. Нет, милая, какая же ты героиня. Выдуманный образ всегда сильнее реального, даже если у вас с ней волосы одного цвета, и вздернутый носик, и карамельный рот.
Сергей безучастно вздохнул:
– Смешная женщина…
Неожиданно поднялся резкий ветер, сбилась с дыхания керосиновая лампа, замерцала неровно, с перебоями. Но остались досиживать вечер на террасе, ели холодный арбуз.
– Вы не поверите, я сама выращиваю арбузы. Этот из августовского урожая, храню в погребе.
– В сентябре арбузы самые сладкие.
– Сергей, ты давно не жил в России, сладких арбузов не купить.
Изабель засыпала у Сергея на плече, окутанная пледом. Простое лицо, нежно усыпанное веснушками и морщинками, тонкие губы, неясные брови.
– Иди спать, дорогая, – он погладил ее по волосам, как ребенка.
– Ее, наверное, разморило от купания, – сказала Тамара.
Я проводила Изабель в дом, в отведенную для них комнату на втором этаже. Показала, где хранится чистое постельное белье, между стопками лежали пакетики с палочками корицы и лавандой. Из-за открытых окон в комнате было прохладно, с улицы врывались обрывки разговоров, перебивая нежилую тишину.
– …я пыталась издать твою рукопись здесь. Мы с Кирой ходили по редакциям, – напирала Тамара.
– …Тамара, столько трудов, и зачем?
– …ты взял мой сюжет, но я простила… потому что… большой писатель.
– …сказала сама, раз надо – бери.
– …не так…
– …и что бы ты сделала?
– …ну почему?..
– …ты даже рассказ не дописала, бросила…
– …простила.
– …да, не украл, а взял кое-что.
– …украл…
– …ни одного твоего слова… все слова мои.
– …мир текста – мой.
– Слова делают текст, там каждое слово мое, я собирал этот мир из своих слов. И только так…
Изабель стояла, обхватив себя руками, подрагивая от озноба. Я закрыла окна, и все стихло.
Изабель осторожно спросила:
– А где будет спать Тамара?
– Тамара на веранде, и если у вас бессонница, вы можете спуститься вниз, поискать книгу, в доме есть книги на французском, и никому не помешаете.
– Нет, спасибо, я сплю крепко.
В дом зашел Сергей, что-то сказал Изабель. Она послушно кивнула.
– Простите, что помешал вашей беседе.
Он взял из сумки черную тетрадь и вышел.
Когда я вернулась, они сидели мирно за столом. Тамара, застыв лицом, с какой-то болью слушала, как он читает ей что-то свое драматическим голосом, из той черной тетради, написанное от руки.
Увидев меня, Сергей отложил тетрадь.
– Вот написал, новый, – сказал он с дрожью в голосе.
– Да, хорошо, – Тамара зевнула с притворным равнодушием.
Сергей смотрел в свою тетрадь, перелистывая странички. Его руки немного дрожали, и лицо с опущенными уголками губ, придавшими ему брезгливое отстраненное выражение, было возбужденно тревожно. Он хотел что-то сказать, но как будто не мог. Тамара тоже молчала, скрестив руки на груди, ветер гонял ее юбку, открывая полные икры. Усталость от целого дня напустилась на меня, я пожалела, что согласилась ночевать у Тамары и не поехала домой.
– Да хорошо, хорошо ты, Сережа, пишешь. Но темно.
