Утром прелестно завтракать, вокруг горы и на многие километры только снег. Снег же здесь совсем не тот, что у нас. Он и правда белый. Аристократический, как мех белой норки. Без проплешин и проталин, без черной русской тоски.
В Червинии мы в первый раз. Здесь много сноубордистов и молодых женщин. Я катаюсь в зоне План Мезон, если с Вадимом, а без него мне спокойнее в Лаге-Чиме-Бьянки, там такие же новички, как я.
Ну вот вчера поднялся снег в горах, и трассы закрыли. Мы весь день просидели в ресторанчиках. Выпивали. И представляешь, кого встретили? Сергея.
Он очень помолодел, а может быть, зимние пейзажи ему к лицу, а может быть, новая жена. Она шведка, лет тридцати, может быть, меньше. Высокая, красивая, такая на манер всех шведок, необыкновенно стройная. Фигура и лицо. По-русски ни слова. Известная, между прочим, лыжница. И Сергей, который в общем-то нам известен рыбаком и пловцом, встал на лыжи. И вот уже катается на черных трассах вместе с ней. Они катаются на Плато Роза, и у них общий с Церматтом скипасс.
Не знаю, наверное, он был нам не рад. Мы поговорили немного. Вадим его не любит. И он Вадима. Если он кого-то может любить или не любить. Да и новая жена не способствовала сближению. Ну, мы так с полчаса промучились и расстались. Но он ведь совсем не русский уже человек. И новостей он наших не знает. И ничего ему не интересно. А может быть, ему неприятно вспоминать. Я ему сказала, что он в отличной форме. Он самодовольно улыбнулся, спросил, были ли мы в деревне Червино, и в своей манере рассказал, как дивно было в здешних краях до открытия железной дороги: деревня у подножия гор, тридцать жителей, тишина, горы, никаких туристов, и что, родившись лет на семьдесят раньше, он бы обязательно убежал туда жить.
Я сказала, что наверняка эти тридцать жителей были спаяны дружественными и хозяйственными отношениями и его бы не приняли в свой клан, а он сказал: «Я умею мимикрировать, меня никто бы даже не заметил».
Мы пили настойку. Крепкую. Здесь совершенно чудесная настойка. Привезу тебе бутылочку.
– А что еще делать в такой глуши, как не писать? – спросил Вадим.
– Ну писать-то я как раз не собираюсь. Есть дела и поприятнее.
– Какие же?
– Кататься на лыжах, например.
Шведская жена смущала своей шведской красотой Вадима. Он не знал, куда смотреть. Конечно, молодая женщина. Она была просто одета: джинсы и лонгслив. Ну, ты сама знаешь, когда есть фигура, то все идет. Я не спросила, где Изабель и что с ней. Сергей о ней тоже не вспоминал. Он сказал: «О, вы не видели, как Свея катается на лыжах, о, это лучше всего на свете, это лучше Пушкина».
Вадим засмеялся: не святотатствуй.
В общем, ни о чем серьезном так и не поговорили.
Да, он, конечно, все-таки постарел, я потом присмотрелась. Так сразу и не заметно. Высокий, сильный, со спины совсем юноша. И да, первое впечатление молодости даже и силы. Но в мимике появилось какое-то старческое причмокивание, что-то нервное. Что-то брюзжащее.
Он сказал, что завтра переезжают в Церматт, тут же общая трасса. И там еще поживут. О тебе он не спрашивал. Я сама сказала, что ты написала книгу. Он отозвался как будто сонно: «Я читал. Давно никого не хвалю, но перед Тамарой снимаю шляпу».
И снял лыжную шапочку.
Сказал еще: «А все-таки Тамара ведьма, такая в гоголевском духе. Для женщины это, конечно, удача, особенно для пишущей».
Сам он ничего больше не пишет, сказал, что утратил связь с миром слов, что в голове его так же бело и пусто, как здесь повсюду, на многие километры. И это хорошо!»
А вчера был шторм.
Рынок через дорогу. Старая армянка, усатая, как редиска с грядки, продает специи. Я куплю шафран. Зелено-желтый. Приходила Люба. Я ее не впустила. Она спросила, знаешь ли ты, где я. Я сказала – да. Ты же знаешь?
Дорогой, любимый, как хорошо, хорошо, хорошо сегодня. Вот подлечусь немного, буду снова на рынок ходить. Буду чай пить на балконе. На том, который выходит во двор, магнолиями дышать, загорать. А то я бледная, как из погреба.
На море не хожу, не помню уже какой день. Но мне лучше, милый, лучше. Скоро уж совсем окрепну. И пойду. Ничего с собой только не взяла, и купальника нет. Я могу и без купальника. Ты же знаешь. Но люди смотрят. А так все спокойно. И наших нет. Оторвалась от них, спасибо, Господи.
Леша, а помнишь, однажды, после шторма, мы увидели мертвую кошку на камнях. Ее шерсть блестела, как стружки волос на полу в парикмахерской. Я положила кошку в целлофановый пакет, когда ты не видел, и спрятала в шкафу. Я хотела ее похоронить. Но ты не понял. Ты никогда не понимал моих лучших порывов.
Когда приедешь, позвони в дверь три раза. Два коротких звонка и один длинный. Я открою.
Как давно ты мне писал последний раз.
Мои соседки, эти две толстые дамы, усатая армянка и бледнолицая желейная полячка, звонят и звонят в дверь. Стучали палкой.
