Если ты приедешь, привези мои летние вещи. Я сложила в пакеты и убрала в дальнюю комнату с балконом. Только не открывай там окно, потому что, когда я открыла в тот раз, там чья-то голова проплыла по воздуху, как воздушный шар. Жара, духота, что только не привидится. И дышать от жары нечем, но все равно – окно открывать нельзя.
Как ты питаешься? Сам ты себе даже бутерброд не сделаешь, с колбасой и маслом, как ты любишь, на толстом куске батона.
Вот приедешь, пойдем с тобой на рынок, через дорогу, там можно купить варенье. Какое ты хочешь? Инжирное или из грецких орехов?
Помнишь, мы собирали грецкие орехи, еще зеленые, мокрые, непросохшие, мягкие, как человеческие головы. И варенье надо варить как раз из таких зеленых грецких орехов. Я научусь, и мы проживем так зиму.
А зимы здесь такие длинные, влажные, косые, смотрят в глаза и за глаза. И снега совсем нет. Не то что у нас там в деревне.
Как ты живешь там?
А помнишь, ты сказал, не убежишь, ни за что не убежишь? Мы смотрели в окно, все замело снегом, и под ним, как утопленники, – лавочки, забор, птицы, колодец.
И лес, лес. Ты сказал: зимней одежды у тебя нет и в лесу ты замерзнешь.
Почему ты не звонишь мне?
Если будешь звонить, то набирай так: три короткие цифры, четыре длинные и две – протяжные.
Люба написала мне письмо и просунула под дверь. Но я притворилась, я спряталась, я сделала вид, что прочитала. И даже вышла к ней. Но они. Я выдержала. Я стояла так десять минут. А Люба говорила, говорила. Они смотрели. И я сказала, как будто Любе, но на самом деле им – а Леша спрятался. Я тебя не выдала.
Как там поживает тетя Катя? Я прошу тебя, ну помоги ей. Я ей всегда давала – и двести, и триста. Сколько было, но у меня от квартиры уже ничего не осталось, все быстро закончилось. Жизнь очень дорогая. А тетя Катя, как она хорошо пела. Вот мы сидим на кухне, поем. И ты в комнате у печки сидишь.
– Да как вы не топите? – она спрашивает.
– Топим, топим.
Тетя Катя – святой человек. Она мне и валенки принесла, и тулуп. Лешенька, помогай ей, милый, родной, мой любимый, как скучаю по тебе, как хочу обнять тебя, как хочу тебя, как люблю тебя. Помоги ей, Леша. Ну и что, что пьяница? Бедная. Я ей все сказала, и она одна не испугалась.
А как хорошо от простуды липовый мед. Александр Михайлович пчел держал, но как ослеп, все улетели, и он горевал, хотел купить новых, да плюнул, а потом они через четыре года сами вернулись. Оттуда не возвращаются, но мы вернулись, так ему сказали. И мед этих пчел все болезни лечит. Там у тебя, Леша, где болит, вот там – надо этим медом помазать.
Попроси тетю Катю. Она мне рассказывала. Как помажет им больные места, все и пройдет.
Время-то сколько? Темно уже. А я не сплю. Помнишь, ты сказал: «Я боюсь, проснусь, а ты рядом лежишь, глаза открытые, что думаешь, не знаю»?
Леша, ты где? Садись на поезд. Приезжай ко мне. Здесь тепло. Помнишь, зима тебе надоела до смерти. А здесь зимы без снега. Но я про это писала. А сейчас совсем лето, и оно длинное, длинное, почти весь год, весь год. А это много. Здесь ты отогреешься, отоспишься.
Паспорт я свой нашла в нижнем ящике и сняла деньги с книжки, все как ты меня учил.
А в поезде тоже ничего, ехала я на верхней полке. Я просто не смотрела. И в туалет не ходила. Я в бутылку писала, как ты меня учил, когда все спали. А потом эти бутылки в пакет, а пакеты я взяла сюда. И вот стоят. Здесь много еще других бутылок. Шафрановых.
Леша, ты только ешь хорошо и мажь то место медом, и не пугай меня так больше.
Стараюсь не спать, но как только засыпаю, вижу тебя. И ты говоришь мне: «Я сделаю твое тело твердым, как камень, и гибким, как глина».
Лешенька, как я скучаю по тебе.
Ну хорошо, хорошо.
Люба больше не придет.
Леша, ты можешь дышать там, за стенкой, куда я тебя спрятала? Ты не бойся, милый, в следующий раз не будет так больно.
Они искали тебя. Ходили, ходили, ходили. Скрипели, давили, мяли, грызли. Но я успела, Лешенька, тебя спрятать. И они ушли.
Леша, деньги лежат в пакете, под чистым бельем. Я ничего не погладила. В следующий раз. Приедешь, поживи здесь, осмотрись. Море близко, выходишь из подъезда, поворачиваешь направо, идешь вдоль парка. Городской пляж грязный, и вода пенная, и пахнет кошкой. Можно на поезде до чистого пляжа. Там никого. Поезд ходит через каждые три часа. А внизу, если спуститься к дороге, там чебуречная. Как хорошо я все помню. Видишь?
Я совсем уже поправилась, Леша, я бы выздоровела, Леша, но вчера они пришли.
Рассказывает разное: «Жена моя прехорошенькая. Надя. Наденька. Это вторая. Не первая. Первая, ну вы знаете».
Мы молчим. Он руки потирает, холодно. Зимой пришел. «Выпить, что ли?» Пьет. Нам не предлагает. Мы не просим.
Летом пришел, смотрим – лысый. Кто-то голову склевал. «Живу один, от женщин одна беда. Давно я у вас не был, нате вот хоть пряником закусите». Закусываем.
Другой раз пришел: «Ну, жизнь прожить – не поле перейти». Конфеты принес. Рукав куртки грязный.
