Он хотел спросить: «Почему так тихо?» Но не понимал как. Он больше не мог говорить. Он еще был телом и даже управлял собой, но мешало ощущение раздвоенности – одновременной недвижимости центра и суеты конечностей, где-то там жил еще кто-то другой, кому он повиновался, с кем был связан, кто звал его, говорил с ним, спрашивал, и какие-то длинные сомкнувшиеся слова шли через него, и он не понимал их смысла. Иногда он видел лицо того человека, то старое, то молодое, то совсем ребенка. Этот человек метался и все куда-то хотел, и через то лицо заглядывали другие. И тогда он смотрел на свет, куда-то наружу, и свет успокаивал его и того человека внутри, избавлял их друг от друга.
Ничего не встречалось по курсу: ни материки, ни их очертания, ни скалы, ни острова, и само море было ровным, спокойным, соединенным с небом, и казалось, что корабль не плывет по воде, а идет сквозь свет.
Лязгнули несколько раз колокольчиком. Он понял, что куда-то нужно идти. Дамы радостно заволновались, затрепетали кружевами рукавов платья. Он вошел за ними в салон-гостиную, напоминавшую чистую мертвую операционную: стеклянные двери, лампочки в голых светильниках, стол и лавки, накрытые белыми простынями. Сквозь стекло вазы просвечивали кузнечиковые тонкие стебли цветов, с бледными не родившими бутонами. Дамы сели рядом, старая и молодая – видимо, мать и дочь. Шляпы, словно черные медузы, дрожали на их головах от каждого движения.
Белые тарелки были покрыты салфетками. Еды на них не было. Но дамы, словно на званом обеде, следовали за переменами блюд, подносили ко рту блестящие ложки, медленно, с особенным наслаждением втягивали ртами пустоту и что-то отпивали из пустых бокалов. Он почувствовал утомление. Мать и дочь, а может быть, две сестры, разговаривали, взмахивали руками, и браслеты на их запястьях перестукивались заливисто и гулко.
Дамы шептались: «И жена была у него актриса, а он писатель, а может, он был доктором. Да, доктором».
Их голоса перекрывали странные видения. Он видел совсем близко усталое лицо мертвого человека с вспотевшими от мук волосами, глаза его были закрыты, и от нижних век растекались, как слезы, легкие морщины. Дамы в шляпах стояли среди прочих. Их спрашивали: кто? кто умер? Чехов. Тот Чехов? У гроба танцевал журавль. Бледный, на длинных тонких ногах. Иногда журавль останавливался и кричал.
А еще он видел, как заюлила сильная метель, и того, с закрытыми глазами, поместили в катафалк и повезли. Снег падал прерывистыми стеклярусными нитями. Женщины шли впереди, указывая дорогу, и мелькали в снежном тумане ленты на их черных шляпках, словно уцелевшие зачем-то металлически-блестящие осколки крылышек давно умершей бабочки.
На козлах сидел кучер в черной фуражке вместо цилиндра.
И сквозь мелкий мышиный шум сыплющегося снега доносилось, как звали кого-то домой, домой, и еще какие-то слова, распадающиеся на слоги.
– Это вас зовут, – старшая попутчица смотрела на него торжественно-строго. Ее компаньонка куда-то исчезла. Она осталась одна. А может быть, так было всегда. Черты ее лица расползались, словно гусеницы. Казалось, вот-вот – и она исчезнет сама.
Он увидел, что над ней нависают еще какие-то другие, укрывшиеся в воздухе. Наверное, это были те самые, невидимо ободрявшие его еще утром на палубе. Они почувствовали, что он боится, и отступили, но он знал, что они никуда не ушли, что они ждут. И что надо, надо…
То, что ему представлялось морем, было сомкнувшимся в единое тело светом, и посреди, увязая в его недрах, стояло огромное живое существо с рыбьим узким телом, – оно и было кораблем. Он не видел ни начала его, ни конца, только чувствовал идущий откуда-то снизу гул. Повсюду стояли существа на многих лапах и выли на разный лад. Холодные вихри света вертелись вокруг них, как пряжа вокруг веретена. Он понимал, что они так говорят с ним.
Кто-то на плечах человека с массивными челюстями пролаял: Hortulanus doctus.
Он не мог сдвинуться с места. Его подтолкнули, он почувствовал, что в нем остался светящийся слепок толкнувшей его ладони, и поднялся туда, за ними.
Все виденное им раньше стало другим.
Ему вложили в руки двенадцать пар глазных семян, внутри каждого под влажной оболочкой мерцала то золотая, то алая, то сапфировая косточка зрачка. Они были тяжелы, он не мог их нести. Одно глазное семя выскользнуло из руки. Нужно было сделать что-то простое, что он делал раньше и забыл. Сделать небольшое углубление в земле, налить воды, положить семя, закрыть его землей. Та земля была черная, а эта мягкая, бесцветная, пульсирующая, живая. Он вложил глазное семя в ладонь могилы, оно проскользнуло вглубь и просияло сквозь свое укрытие. Он закладывал так семя за семенем, но семена не убывали в его ладонях, становясь лишь невесомее и невесомее.
