Сегодня не разговаривает, не вздыхает. Мы не вздыхаем, не разговариваем. Ушел. Мы дальше полетели. Наталии Сергеевне блины принесли. Горячие, с маслом. Мы клювом: «тук, тук», а снег от наших лапок: «скрип, скрип».
Решили возвращаться домой морем на пароходе. К писателю посылали предупредить еще в полдень – ночью домой. Домой? Домой. Только ничего не приобретайте заранее. Ни билетов, ни дорожного костюма. Не полагается.
– У меня уже есть новая пара фланелевых костюмов в дорогу, – сквозь сон отвечал он посыльному матросу.
– Оставьте провожающим.
Ближе к вечеру началось. Несколько раз предупредительно стучали в дверь.
– Это опять матрос.
– Какой матрос? – встревоженно спросил женский голос.
Мужской голос печально ответил:
– Ольга Леонардовна, он бредит.
– Матрос стучит в дверь. Не открывайте, – попросил писатель.
Но матрос уже зашел в комнату, неразличимый в начинающейся вечерней тьме. С ним были и другие, подняли его тело с кровати и понесли. Он никого не видел, только чувствовал руки, сдавливающие подмышки. Над его лицом, как будто он уходил под воду, качалось то в одну, то в другую сторону небо, голоса на улицах метались в вечернем чаду, женщины в уродливых шляпках провожали его любопытным взглядом, и какие-то носатые дамы с ужасом повторяли: «Этот господин брызгается кровью».
Он приподнял голову и увидел на груди бабочку с черными бархатными крыльями. С ее крыльев осыпалась густая пахучая черная пудра, и ему казалось, что его тело заносит землей.
Они пошли боком, срезая, огибая, уходя в тугое плотное пространство. Белый однопалубный корабль висел над морем носом в воду. И когда его стали поднимать на корабль ногами вперед, он увидел, что города больше нет, как нет больше ни неба, ни луны.
Его оставили лежать на прогулочной палубе, укутали с головой в черный кокон пальто. Звенел колокольчик. Шел дождь. Влажная шерсть пальто пахла соленым огурцом, и этот запах, еще из жизни, успокаивал его. Кто-то неоднородно, словно у него разные по величине ноги, ходил по палубе, он позвал ходившего: «Уберите пальто, не могу дышать». Но ходивший не откликнулся. Писатель забывался. Ему снилось, как в маленькой комнате плачет знакомая женщина, называемая его женой, какие-то люди ходят вокруг него самого, говорят, мнут сердце, кладут что-то холодное, большое, тяжелое, множатся перед глазами. Входили один за другим какие-то новые – полулюди, полуживотные. На их лицах, без губ и носов, были только глаза, и казалось, что это не глаза, а какие-то неведомые узкие птицы кружатся над ним. Ему стало страшно: не смотрите на меня. Полулюди отошли, заняли потолок. И оттуда не смотрели на него. Что-то начиналось, он стал проваливаться вниз, куда-то под одежду, уходить из себя. Его крепко обнимали за талию женские цепкие руки. Из легочных ворот по корням бронх выходил воздух, щели и доли рассекали высыхающие легкие сучьями деревьев, закрывались почки альвеол, воздух твердел, чернел и скапливался в верхушке трахеи, перекрывая выход. Тут кто-то осторожно ударил его в спину, и сияющие черные пузырьки воздуха побежали по трубе гортани вверх, вверх, через носовые ходы наружу, и там разлились бело-голубым жидким бисером. Вдалеке заплакали. Ему закрыли глаза: спите, спите, спите. «Так это сон», – подумал он с облегчением, но ему не ответили.
Когда он проснулся, уже наступило утро. Яркий свет, как блеск лимонада в стеклянном графине, застилал сомонно-нежное тихое море и такое же небо без облаков. Он все видел через этот свет, и казалось, что свет разговаривал с ним. А еще другие, невидимо ходившие в этом свете, тоже говорили с ним – гулко, нечленораздельно, голосами животных. Он не боялся их. Они говорили ему: вставай, иди. И он встал, пошел куда-то почти на ощупь, спустился в отсек кают, одинаковых, словно сиротские дети, все они были пусты. В каждой – кровать, умывальник, белые стены, окна-витрины, одно из них заполнил черный бок непознаваемой рыбы с золотым следом от цветного стекла. Он вернулся. На палубе лежали сваленные кучей черное пальто. Он узнал свое, уже чужое и нестрашное.
Две женщины, облокотившись на леера, смотрели на море, на одной была широкая шляпа с черной шелковой лентой, они не удивились ему. Одна из дам помахала ему рукой. Он смотрел на ее руку в кольцах, камни в золотых оправах сияли ласковой бирюзой в просветах света, словно влюбленные глаза, потом на море, чистое, как глазные капли. Ему захотелось плакать.
