За его спиной восходили пуповины новых растений, прозрачные, словно состоящие из мелких капель воды, капли соединялись в ствол, из ствола вытягивались длинные ветви, и от тех ветвей отходили все новые и новые, в мгновенно зарождавшихся завязях цветов, ветви возносились куда-то ввысь, и где-то там, в недоступной ему вышине, сквозили над его головой. Он закидывал голову вверх, и ему даже виделось, как цветы превращаются во что-то волшебное и страшное – то ли птиц, то ли огромных людей. А иногда оборачивались бело-сиреневой пылью, и на его волосах, бровях лежала та же пыль.
Он все шел и шел, не оглядываясь назад, а за ним благоухал, гудел, скрипел, рос и цвел огромный сад. Он вспомнил странные слова: Стиракс обассия, Кипарис аризонский, Лириодендрон китайский, Яблони холла, Магнолия лилиецветная, Тайвания криптомириевидная, Фирмиама платанолистная, Барбарис Тунберга, Клен дланевидный, Абрикос японский, Рододендрон индийский, Нандина домашняя, Тернстремия голоцветковая, Михелия фиго, Магнолия кобус, Индийская сирень, Дейция шероховатая, Дзельква пильчатая, Сосна приморская, Вишня пильчатая, Кизильник холодный, Эвкалипт красноватый, Эвкалипт блестящий, Эвкалипт шаровидный, Гева андерсона, Серисса дурнопахнущая, Хурма восточная, Кипарис вечнозеленый, Камелия японская, Кедр гималайский, Магнолия крупноцветковая, Сосна ладанная, Дуб морзинолистный, Куннингамия ланцетовидная, Мандарин уншиу, Синюха лазурная, Ландыш майский, Гельга лекарственная, Чистотел большой, Мелисса перечная, Полынь горькая, Тысячелистник обыкновенный, Девясил высокий.
Он давал имя новым растениям, и те откликались на эти названия, бегло гладили его уносящимися ветвями: «Хорошо, зови нас так. Мы – твой сад, твоя земля. Ты – наш садовник».
Он шел, то как будто маленький, то большой, то медленно, то быстро, один, совсем один, и в его руках не убывали семена. Сначала ему подавали только глаза, но вскоре в его ладонях появлялись то теплые слезы, то белые ангельские зубы, то что-то еще, и он всегда знал, что делать. Разминал руками то, что он по-прежнему называл землей, осторожно клал светящееся семя в скрадок и чувствовал снова и снова, как в мягкой розовой утробе начинается тихое брожение новой жизни.
Позже он начал видеть тех других. Их было бесконечно много, они застилали друг друга, наслаивались, они были легки, они были бескрылы, они были прозрачны, и они любили его.
Время текло, как река, и на месте стояло, как река, а на самом дне скользкая холодная трава ходила над босыми рыбами, и рыбы небом лежали над травой. Она вошла в реку и шла, шла до лопаток. Остановилась.
Вода замотала тело в травянистую марлю, в водорослевую петлю, в азуромалахитовый кокон, чтобы через черные воды, через синие воды, через зеленые воды – зеленело синело уходило ушло.
Столкнулись с водой ключицы, вода отскочила от них стеклянным блеском, и билась, и билась, и разбилась на тысячу маленьких – без числа, счета, имени.
Тогда она открыла рот, чтобы выдохнуть, и выдохнула бледные пустые аквамарины, и пали они в воду, и ударили по живым коленям, и захотелось ей вдохнуть.
Но ушла под воду глазами. И заплакали глаза серебряно-серыми гематитами. И были они тяжелее слез, и шли на дно, а за ними стекали кроваво-красным следом их тени, густели на дне, тускнели на дне, гудели черным, и водоросли шевелились, и сквозь них трава рвалась, металась, цеплялась, и рыбы вздрагивали, открывали рты и выпускали пену.
Тогда она закрыла глаза, рот, руки, ноги, закрыла вдох, выдох, замотала лицо волосами и пошла вниз.
И вода сверху посыпалась камнями. Большими и маленькими. Альмандинами, гранатными зернами, рысьим сапфиром, синим нефритом, водяными слезами.
И долго они горели, пока не погасли.
И долго она уходила, пока не ушла.
Звали ее странно – Чапла. То ли болгарское, то ли польское имя. Приехала откуда-то с севера, а откуда точно – никто не знал. Где-то в Шотландии жила ее сестра. Чапла называла ее Голубой Ленточкой.
Голос у Чаплы – громкий, резкий, и когда она смеялась, казалось, что звенит велосипедный звонок.
Ноги длинные и тонкие в серых колготках, волосы тоже тонкие, светлые, две пряди у висков выкрашены в черный, словно вымазаны краской, на ветре взмывают лентами. Плащ широкий из серо-сизой замши с черной бахромой на спине, словно покрытый перьями. На каждом пальце по четыре кольца. Сапфиры, нефриты. Идет, того и гляди взлетит в небо. А тело грузное, словно кувшин с молоком, и над длинным гордым носом родимое пятно, смугло-желтое, как звездочка. Брови темные, а под ними глаза круглые, удивленные, с ядовито-черным зрачком, вокруг зрачка болотно-бурое кольцо с золотым отблеском.
Журавел Романович сразу же, как только заведующий кафедрой представил ее коллективу, решил на ней жениться и потом все смотрел на нее, смотрел, как она сидит неподвижно, втянув в узкие плечи шею, смотрел на ее плотный живот под мглисто-серой юбкой.
