Если бы я умел разговаривать, я бы сказал им, что называюсь кленом. Они проходили курс ботаники в школе и, конечно, знают, но скорее всего забыли, что клены бывают разных видов и растут от Европы до Азии. Есть клены татарский, полевой, белый, мелколистный, приречный, зеленокорый, клен-береза и клен желтый, монпелийский, колхидский, высокогорный. Японский клен занесен в Красную книгу, но я – клен обыкновенный остролистный, листопадное дерево, в вышину около двадцати метров, с широкими ветвями красно-коричневого цвета и дланевидными листьями, фиолетовыми почками в виде тюрбана. Цветки на мне душистые, голые, яркие; семена приплюснутые, семенная кожура тонкая. Древесина моя используется для изделий и мебели, листья для окрашивания шерсти. Плодоношение обильное. Теневынослив, зимнестоек. Срок моей жизни достигает ста пятидесяти лет. Когда мне стукнет сто сорок девять, не будет ни этого ресторана, ни этих девушек, ни этих юношей, а будут другие, новые, какие? И чтобы не думать об этом, я обращал свой взор снова в окно, в освещенную тихим светом комнату.
Я не помню, когда впервые увидел его – прозрачное стекло в обрамлении пихтовой рамы. Оно всегда было рядом молчаливым отражателем, посредником между заглядывающими в окна и выглядывающими из них, между взглядом в окно и видом из окна.
Но однажды я увидел его само. Одновременно гладкое и колкое, твердое и жидкое, оно светилось от солнца и темнело от тьмы, оно было оледеневшей водой, кварцевым песком, раздробленным в мелкую крошку молочно-белым камнем, и деревянные рамы сжимали его, словно губы воздушный поцелуй.
Ночью мы оставались с ним одни. Повсюду выключали свет. Исчезали во мраке столы и стулья, и перед его взором представал только я, занесенный снегом. Откуда-то из тьмы светили звезды. Позади меня привычно таился скучный городской сад, окруженный забором. Он был небогат, даже беден. Круглоголовые кусты жасмина, серебристо-зеленая облепиха, лужайки цветов. В общем и целом, несмотря на цветочно-кустарниковое соседство, я был совершенно один. Изредка заходила ворона, навещали воробьи.
Я хотел, чтобы окно догадалось само, что я особенный. Ведь кроме меня оно не сможет больше поговорить ни с одним другим деревом. Ни с одним кустарником или кустарничком. Ни с одним цветком. Его оглушит безмолвие других растений и предметов. Пусть звучит рояль, пусть скрипят полы под сапогами и каблучками, пусть звенит лампа и гудит чайник, пусть дребезжат стаканы и рюмки, переминаются с места на место ножки стульев. Пусть. Но какое им дело до окна. Все они заняты собой.
И только я один слышал, как оно дрожало от ветра, как вздрагивало от скуки, как погружалось во мрак, когда уходившие уходили и выключали свет. Я чувствовал его трепет. Иногда оно смеялось, а иногда скрипело и выло. Оно тосковало, как всякий человек бессонной ночью, бездомная собака или одинокое дерево.
Я рассказывал ему обо всем, что видел: трава зеленая, небо синее, снег белый, белый, белый. Спи. Оно молчало. Но однажды я не сдержался и спросил его: «Что же ты видишь?» И оно ответило тихо-тихо, шепотом-полушепотом, оно выдохнуло хрустальным холодом, оно немного кольнуло. Да, я узнал тогда, что когда оно говорит, то звук его голоса колет меня чем-то острым. Вот так. И что же оно ответило мне? Оно ответило:
– Я вижу тебя.
Однажды после закрытия ресторана официанты – несколько девушек и юношей – устроили ужин при свечах. Покрыли стол кружевной скатертью, словно фатой невесту. В маленькой сковороде шамкала курица в ореховом соусе, влажный пар висел над хинкали. Белый сыр, зелень, вино, красное, белое, в пузырьках. Вздрагивали бокалы, перешептывались, перецеловывались звонкими макушками. Девушки смеялись. В легких окна лопались хрустальные облачка смеха. Девушки были похожи друг на друга, словно осины в колке. Гладкоствольные, тонкие, волосы на их голове мелко дрожали множеством круглых листочков. Люди их называют кудряшками.
Я видел много разных девушек: оливковые деревца с гладкой кожей, черемуху белую обыкновенную и позднюю, гевеи в белых лентах, звенящие голосами березы с развесистыми волосами, душные магнолии в завязях белых цветов, пепельные ивы, белые свидины, серые спиреи. Я смотрел на их голые ветви. На волосы. На платья. На голые спины, закрытые шелком, бархатом, муслином, тафтой листьев, на их шеи и спящие почки позвонков. Все они были прелестны: древесные духи, смертные лесные нимфы, дриады, названные именами своих деревьев.
Девушки и юноши танцевали: гнулись, если музыка была быстрой, как от порывов ветра, и замирали под медленную, словно ветер стихал в роще и деревья едва трепетали макушками.
Когда все ушли и погасили свет, я почувствовал, как окно смотрит прямо на меня.
Я хотел рассказать ему много историй. Прислониться корой к стеклу. Мне удалось качнуться верхушкой, чтобы поцеловать его в щеку. Но это был воздушный поцелуй, неощутимый, как последний вдох. От оконной рамы исходило слабое лесное дуновение – так остаются духи любимой женщины на воротнике рубашки после объятья.
