Она любимая доченька у меня, вот честное слово. Я ее так люблю, свою дочь, и вот она приезжала на свадьбу, и я от нее не отходил. Вот так вот идет, и я за ней. Все два дня.
Женский голос со странным акцентом: Галина.
Мужской сердитый голос: Геннадию приготовиться.
Выходит Галина и говорит:
Пятнадцать лет назад моя дочь вообразила себя Анной Карениной. Конечно, такой статью и красотой, какой наделил Толстой Каренину, она не обладала и полюбила отнюдь не Вронского, но все же. До встречи с Вронским жила себе безбедно в браке, дочь трехлетка, муж – хороший человек, при должности и наружности приятной. Хорошая семья. Я радовалась, думала, ну вот, двадцать пять лет дочери, а уже пристроена, и живут отдельно, ни я им, ни они мне не мешают. В гости я к ним редко ходила, к себе тоже не звала, так и жили.
Тут как-то вечером заявляется дочь, без звонка, в глазах что-то ненормальное, и говорит мне: мама, я поживу с тобой.
Я: как поживешь? У тебя свой дом, у тебя, дорогая, есть где жить. Она: нет у меня дома, – и в комнату свою бывшую сразу проходит. Я за ней.
– Как нет? А куда делся дом твой? С кем Наташенька?
– Наташа с отцом, она с ним пока поживет.
– Пока что?
Она меня из комнаты вытолкала и дверь на замок закрыла.
Тут я не выдержала, как только ее не обозвала. Она ни звука в ответ.
Утром к мужу ее на работу, говорю: ангел ты мой небесный, прости ты нас. Он: Галина Викторовна, давайте без этой вашей привычной экспрессии, не хочу, чтобы моя частная жизнь становилась достоянием рабочего коллектива, – и шепотом: ваша дочь завела себе любовника. Что я могу?
Я в слезы: да что же она за стерва за такая. Он мне: тише, прошу вас, тише, нас слушают. Значит, такую воспитали. Что посадили, то и выросло.
Я ее пыталась вразумить. Всю душу сорвала. А она закроется от меня и лежит. При мне и носа из комнаты не казала, только я на работу, она на кухню, и чай мой пила, и еду мою ела, вот так. Денег у ней не было, при муже не работала и на всем готовом жила.
А потом Вронский этот ее забрал. Я ей тогда ни слова не сказала, а она мне: мам, за что ты так меня ненавидишь, – а я не отвечаю, не опускаюсь до разговоров.
В общем, ушла.
Как они там жили, не знаю. Только через три месяца снова ко мне вернулась, худая, страшная, думаю, бросил, значит. Она снова на кровати лежит, спиной ко всему миру, не ест, не пьет. Я то супчиком ее накормлю, то пироженок куплю, сердце разрывалось от жалости к ней, дуре.
А однажды она нарядилась, причесалась, комнату свою чисто убрала и молчком куда-то из дома. Я думаю, неужели сейчас к этому Вронскому пойдет унижаться, и за ней следом. Она на железнодорожный вокзал приехала. Идет по перрону, как будто на ощупь, как слепая. Тут поезд едет, она остановилась. Ждет чего-то. Поезд проехал, следом еще один объявляют, она ждет чего-то, не уходит. Второй поезд едет, и она подходит к краю платформы, тут я не выдержала, хватаю за локоть и кричу: ложись на рельсы, ложись, чего ты ждешь, где твой красный мешочек, – и трясу ее, трясу, а она, как тряпка в моих руках, не сопротивляется. К нам люди подбежали, стали меня оттаскивать, я им объясняю: вот Анна Каренина, под поезд хотела лечь, дочь моя, я дочь спасаю, руки уберите.
А она плачет: мама, мама.
Я ей: доченька моя, пойдем домой.
И пошли…
Выходит Геннадий и говорит:
Я учился в Высшей школе МВД в Волгограде, это давно было. Ну, вас, наверное, и не было в помине. И знаете, вот приехал я туда, у меня нет ничего, ни трико, ничего. И тут бег, я помню, на три километра. А у меня ни трико, ни кед. И я скинул ботинки и побежал босиком. И я всех этих с кедами обогнал. Откуда у нас тогда кеды были, господи. Вот если шаровары вот тут порвались, делали плавки. Выгодная вещь.
А мне мама дала с собой в дорогу десять яиц, бабушка – пять рублей, и я так явился туда с черной холщовой сумкой.
А когда в отпуск к маме приехал уже курсантом, в форме, она как меня увидела, это зимой было, вот так застыла – господи, какой ты красивый, – и перекрестилась. Да…
Женский голос со странным акцентом: Дарья.
Мужской сердитый голос: Денису приготовиться.
Выходит Дарья и говорит:
В третий день свадьбы у нас еще у мордвов горшки колют. Мы нашли у матери старый глиняный горшок, они пришли – сын и невестка, я им вручила. Молодые колют, мы пляшем, а молодежь собирает, подметает. Собрали и оставили во дворе. А куда эти осколки деть, не знаю. Спросила у одной. Она говорит: заверни их в тряпочку и положи, где иконки стоят. Вот ведь, а я не знала таких тонкостей. Положила к Богородице под бочок. А сын с женой уж пятнадцатый год хорошо живут, мирно.
Выходит Денис и говорит:
