Я не знаю, когда началось, но дерево предчувствует скорую смерть так же, как и человек, неопределенно-тоскливо. Ломило ветви, не стоялось на месте, тяжелела крона, и небо было слишком густым. Мне не хотелось тревожить окно своими предчувствиями, поэтому я тихо позвал облепиху с жасмином. Но они не ответили мне. Мне казалось, что кору мою изъели все вредители: заболонники, древоточцы и древесницы, пяденицы, шелкопряды, щитовки, тля. Я усыхал, светлел, бледнел, закупорились сосуды, я покрылся трещинами и пятнами, на мне увядали листья и отмирали ветви. И тогда я опознал, где живет моя душа, по скопившимся слезам в самой сердцевине.
Неизлечимо больное дерево удаляют из сада, сдирают кору, срубают ветви, рубят в щепки. Но и здоровое дерево уходит из леса раньше срока. Присмотритесь к мертвой древесине, и вы всегда сможете увидеть, как было распилено дерево. Вдоль или поперек волокон, под углом или ровно. Если дерево было еще молодым, то на срубе оставались зеленые влажные волокна. Это камбий. За камбием заболонь, сливающаяся с сердцем дерева.
Больное дерево превращается в компост, а здоровое в мебель. Но я не хотел быть ни удобрением, ни корпусом рояля, ни стулом, ни комодом. Я хотел быть только деревом.
Однажды мне приснилось, что корни, державшие меня в земле, стали воздушными, я сдвинулся с места и пошел на невесомых ногах к другим деревьям, на солнечные поляны. Я уходил далеко-далеко, все дальше от ресторана, и одно окно смотрело мне вслед, его стекло запотело, так что я больше не мог видеть, что осталось за ним. Неожиданно я услышал, как окно позвало меня: «Дерево». Оно позвало не громко, даже тихо, скорее шепотом. То ли от звука своего голоса, то ли от голосового усилия оно треснуло, морщины мгновенно покрыли его растерянное лицо, и оно, не успев удивиться столь внезапной гибели, рассыпалось на белые песчинки. Мне показалось, что тут же началась метель. Ветер понес снежную пыль, осыпая ею мою крону. Впрочем, никакой кроны у меня больше не было. Я не был больше деревом, как окно – окном. Мы неслись куда-то вперед – ледяной пылью и белыми листьями.
Счастье всегда не в фокусе, и, как на картинах импрессионистов, рисунок прошлого проступает через всплески цвета. Синяя улица, блакитный дым, чернильное пятно вместо дерева, белесый просвет, черно-золотой обвал в солнечную пропасть. Но если продираться сквозь цвет к тому самому дню, от которого толчками выкидывается на бумагу краска, то ничего не останется, кроме невидимых линий карандаша. А под ними бедное, тоскливое, пережеванное воспоминание, как блестка, осевшая на нос, горит и гаснет.
Постоишь около этой картины, подождешь минуту-другую, пойдешь по отжившему прошлому, как по пустому городу, троллейбус на перекрестке так же свернет налево, так же будет пусто место у того окна, так же обернется тот самый дом черно-синим подъездом, так же будешь ждать, как дрогнет сердце, но оно не дрогнет. А в спину, как в забитое досками окно, будут биться синие, красные, фиолетовые, пурпурные, темно-лиловые, бледно-розовые, дымные бабочки, но ты их не почувствуешь и не обернешься.
По пустой сцене ходят в полутьме люди и одновременно разговаривают.
– Надя, Антон!
– сюда…
– вон за этим рядом…
– пойдем…
– здравствуйте!..
– и вы тоже?..
– яблочком закуси…
– давно не виделись…
– справляюсь…
– Костенька!
– Родной ты мой! Поговори со мной…
Их перебивает мужской сердитый голос, как будто бы звучащий откуда-то сверху:
– Кому говорить, порядок бы какой!..
Ему отвечает женский голос со странным акцентом:
– Может быть, начнем с буквы А?
Мужской голос:
– Кто там начинается на А? Говорите!
……………….
На сцену выходят мужчина и женщина.
Садятся на стулья.
Женский голос со странным акцентом: Анастасия
Выходит Анастасия и говорит:
А если ты умерла, Маша, то все, кому мне еще писать? Умерла Маша, кому писать, кому, ты помнишь, русского языка, русский язык уходит, из памяти уходит все, но я хочу тебе написать то, что помню, и не получится хорошо.
Мы встречались там, и я пришла старая, ты старая, мы оба уже закончились, в молодости закончились, мне девяносто три, но я еще сама, все сама, иду в магазин, надеваю джинсы, и платья еще, и зрение лежит, слепая. А если умереть, то на русском кладбище, но никто не будет ходить, а здесь сестра.
Мне не приснится еще, давно, но я хочу увидеть Шанхай раз, меньше, и еще написать. Все было прекрасно.
