А до речки Карасун двадцать метров пройти, чтобы воду набрать. А страшно идти, немцы везде. Знаете, как боялись уже лишний раз из дому выйти. Мать воду принесла, одежду замочила, ждет, вдруг еще кто принесет, чтобы воду не выливать. И подошел вроде как помощник офицера, показал, что все, больше нету тряпок никаких. И тут вдруг подошел молодой, лет девятнадцать, паразит такой был, противный, у него маленький автомобильчик какой-то был, и приносит целый ворох белья. Мать ему говорит: ну надо же было сразу дать, а он хохочет, сложил такую кучу. Мать говорит мне: где ж теперь воду брать? Он начал на мать орать. Подошел офицер, старший ихний, он хорошо по-русски говорил. Мать ему рассказывает: он как назло мне делает, говорю же ему, пока стоит эта вода, я в ней один раз постираю, потом буду уже в другой стирать. В общем, мать ему хорошо это все рассказала. И он как начал на него орать. Тот вытянулся, как стрела. И говорит: чтобы воды принес. Правда, мать сказала: сама принесу воды. Мыло достал где-то из заначки. Ну принесла я еще два ведра воды, залили все это. А белье у них все замасленное было, как еще в керосине или еще в чем-то.
Мама говорит: утюга нету, гладить нечем. Офицер говорит: ничего, лишь бы чистое было, а это необязательно.
И уже когда всем постирали, этот офицер отдельно дал рубашку белую. А у наших тогда такие рубашки были, елочкой такой меленько-меленько было, обыкновенные мужские рубашки, а это чистая, белая.
Ну все равно, Витку дразнил беспрерывно. У нас яблоня, ветка такая большая, а на ней привязаны качели. Витке было, сколько ей, три года. Качалась на качелях, один офицер согнал ее, сам сел. Мать хотела выскочить, я говорю: мам, пусть покачается на качелях, Витка пусть поплачет-посидит, потом опять будет качаться.
Потом не самый главный, но какой-то начальник подзаметил и дал ему стрекача, офицеру сказал, его хорошенечко облаяли, он ходил, как собака злая. Потом маме рассказывал, что у него в Новороссийске барышня и у них любовь.
В общем, эти уехали, приехали другие: сапожник, шорник и портной. И вот они жили в той комнате, где раньше была контора отцова. Мы тогда оттуда успели снять портрет Ворошилова. Я помню, еще до приезда этих мы уж знали, что новые немцы придут, я маме сказала: мама, там же портреты висят, ну там Ворошилов, еще кто-то, полно.
Давай мы скорей все это обдирать. Мы, когда портреты сняли, все залепили своими фотокарточками, какие были. Сапожник все заглядывал, спрашивал: кто это, а это кто? Хорошо, хорошо, говорит. А нам что, лишь бы не трогал.
Эти тоже долго не побыли, потом пришел парень, молодой такой мальчик. А у него альбомы, да и не один. И начал нам показывать своих всех родственников. Одна фотокарточка такая: висит большой портрет Гитлера, а внизу под ним уже братья, сестры, все снохи… И он показывает, что всех их собрали, сфотографировали, и братья все на фронт ушли. Смотрели эти фотокарточки, а некоторые были такие – просто сфотографировано, горы Кавказские, все в снегу, и кресты. И он нам показал – вот, погибли все. Мы говорим: а как, теперь увозить их в Германию будете? А куда там увозить, когда наши уже на подходе.
Потом пришел еще один, у него такая гильза была большая, сверху сплюснутая, и фитиль горел. Нам с мамой хорошо – можно читать. Он так и говорил: мама, читай, а я пошел, говорит, к барышне. Я все думала, и мать говорит мне тоже: какая ж это барышня? Потом узнали, какая это барышня, через два двора от нас.
Потом другой пришел, сапожник. Мама с Виткой спали на кровати, а я за печкой, на ящике. Мама ему говорит: ложитесь здесь, – а он: нет-нет, я солдат, я на полу буду спать. Мама утром мне говорит: неприятно спать, когда он лежит внизу возле кровати.
А один пришел и вот так уронил голову на руки, стал плакать. И потом другой офицер сказал про него, машину ему свою пришлось поджечь. А там была площадь, они там машины собирали, я как пошла, батюшки, там машин двадцать. И они их там жгли, чтобы нашим не досталось.
Ну а потом тишина, уехали будто, никого нет, тихо, нигде ничего. Карасун уже подмерзший был. Днем мы с соседской девчонкой, она младше меня была, помчались на санках покататься. Ну, тишина кругом. А вечером я за печкой на лежанке греюсь, слышу, стучат в дверь. Мама вышла, стоит соседка, говорит: наши… наши хлопцы пришли!
Когда немцы отступали, мы говорили: слава тебе господи, хоть уходят. А это – свои. Помчались скорее на наших солдат смотреть. Ой, тут побросали все, даже двери свои не закрыли, как говорится, кому оно нужно.
Евгений выходит и ничего не говорит.
Мужской сердитый голос: Говорите!
Евгений: Что?
Мужской сердитый голос: Это вы должны знать.
Евгений: А я не знаю.
Мужской сердитый голос: Ставлю прочерк. Следующий.
Женский голос со странным акцентом: Жанна.
Мужской сердитый голос: Есть ли здесь мужские имена, начинающиеся на букву «Ж»?
Мужские голоса хором: Нет.
