Мой возраст исчисляется теми, кого уже нет со мной. Вот уже лет десять, как нет Саши, и значит, никто на свете больше не знает, что я была молодой. Нет моей мамы, нет моего папы, они ушли, а с ними и мое детство, да и от самого детства остались только фотографии. А кому они нужны?
Когда я рассказываю, как родилась, как мама с папой несли меня крестить в церковь, и была такая пурга, что они друг друга в ней потеряли, на меня смотрят с удивлением, словно я говорю о чем-то неприличном. «Родилась» – это слово уже неприменимо ко мне. «Умрет» – вот оно слово, определяющее меня.
Осенью не так тяжело, как ранней весной. Каждую весну я встречаю, как последнюю, со странным чувством страха и облегчения, вот должно закончиться мое тяжкое существование, состоящее из воспоминаний о прошлом, болезней и бессмысленных тревог, но одновременно с этим закончится и моя жизнь; закончится эта весна и никогда больше не начнется.
Куда оно ушло, это время? Когда? Когда успела вырасти моя дочка, родить своего ребенка? Когда успел вырасти этот ребенок и родить своего, если для меня ничего не изменилось?
Часто я вспоминаю сад в доме Сашиной матери, и Саша и его мама еще живы и молоды. Недавно я нашла в альбоме фотографию, она черно-белая, других тогда не делали, а я помню все цветным – и сад летний, с яблочными деревьями и отцветшими вишневыми. За кадром Саша, в брюках и рубашке, не застегнутой на вороте. Волосы его не стрижены, отросли, кудрявятся. Что-то мы делали в саду, потом Саша топил баню, мылись все по очереди, сначала Надежда Ивановна, потом старая бабушка Ольга Константиновна, потом Сашин брат с женой, потом мы. Баня уже остывала, на улице вечерело, в саду появлялись комары. Саша наливал воду в деревянный тазик, я тяжело садилась на лавку, и он мягкой мочалкой осторожно водил по моему животу. Мне было тяжело мыться самой, живот мешал, я казалась себе раздутой, большой, а внутри меня драгоценный шар. Я не парилась, только Саша. Помню его, как он, красный, обклеенный березовыми листьями, долго лил на себя из ковша ледяную воду. Потом мы шли через сад, уже совсем потонувший в ночи, и каждый шорох отогнутой ветки дерева, звук наших шагов наполнял меня детским страхом, и я крепче сжимала Сашину руку. Потом пили чай в большой комнате, тикали часы, Саша рассказывал брату о каких-то делах, уже и не помню о чем, потом Надежда Ивановна с Женей собирали посуду, просили меня не беспокоиться, когда я предлагала им свою помощь. Потом мы ложились спать в сенях, и Саша, по установившейся привычке, ложился на самый край, боялся случайно задеть во сне мой живот. Мы знали, что первая родится девочка. Я хотела назвать ее Ольгой, а Саша – Надей.
Мне не хочется уже читать книги, потому что они все об уже ушедшей жизни, уже не про меня.
От детства в памяти остались некоторые запахи. Еще помню некоторые вещи, как будто на ощупь. Старая скатерть на комоде, слипшиеся церковные свечи в последнем ящике комода, образ в углу комнаты в дешевой серебряной ризе, под стеклянной рамой искусственные розовые цветы. Помню запах от маминого платка, ее быструю походку, как она быстрым движением рук завязывала волосы в узел. Дом, в котором мы жили, был маленький, темный как подвал, одна комната с большой печью, печь закрывала ситцевая занавеска. Нет ни платья, ни обуви. В школу я ходила в старом тулупе и мужских кирзовых сапогах. Мать весь день работала в колхозе. Приходила поздно ночью. Жили мы только с ней и бабушкой. Отец перебрался в соседнее село. Иногда он приходил ко мне, приносил конфеты-подушечки, спрашивал меня: ну как живете, как мать? Я боялась матери и хотела, чтобы он ушел до ее возвращения. Иногда мать приходила раньше, и они встречались. Отец боялся ее, смотрел на нее заискивающе и спрашивал, как незнакомую: ну как, Раиса, живешь?
Мама была суровая на любовь. Жизнь она воспринимала тяжело и жила как бы себе в наказание.
Потом началась война. Отца забрали на фронт, и он вернулся один из пятнадцати мужиков нашего села, хотя никто его не ждал. Мать отца прогнала из дома. Ее обступили женщины кружком, оскорбляли, лезли драться, а я стояла и ревела, потом пришел председатель, женщины разбежались, мы с мамой пошли домой.
Вот так кончилась война.
Отец потом еще раз женился. Куда-то они уехали с новой женой. Я даже не знаю, где он похоронен.
