За мной ухаживал один мужчина. Ему было лет тридцать пять, у него была маленькая дочка, и непонятно, что с женой: то ли они развелись, то ли собирались разводиться. Он был москвич, жил на Солянке, все знал про Москву и рассказывал, когда мы подолгу гуляли по улицам: «Город был как сад, у Толстого, в усадьбе в Хамовниках, было настоящее хозяйство, яблони росли, и вот среди яблонь чай пили и в карты играли. Вот здесь был трактир, купцы пили чай и ели кулебяку. Вы знаете, что такое кулебяка, нет, сейчас не готовят, а может быть, и готовят где-нибудь, но я не ел, а по этим современным ресторанам не ходок, а бабушка делала, мама уже нет». Спрашивал, показывая старые открытки: «Посмотрите, узнаете это место, ну как нет, мы же там гуляли». Рассказывал про усадьбу «Ясени» Тургенева в Бужевиле напротив «Виллы Директории» Виардо, как он сидел у себя в кабинете, русский барин, крепостник, и смотрел на ее окна. «Он был зависим от женщин, сначала от матери, потом от Виардо, такой слабый, подчиняющийся характер».
Он мне не нравился, хотя был приятный и вежливый, и у него были хорошие духи, красивые руки и мягкие шарфы. Но каждый раз мне было так грустно идти с ним рядом, и я старалась быстрее спуститься по лестницам, чтобы он не успел подать мне руку. Однажды он меня опередил, подал мне руку и долго держал мою, и я не знала, как вежливее ее высвободить. И я до сих пор не могу объяснить себе – почему же мне так было грустно от его ухаживаний.
Павел выходит и говорит:
Самые важные вещи открываются неожиданно, когда ты к ним не подготовлен, не ждешь и вообще расслабленно счастлив, сидишь в гостях у друзей на даче, пьешь хороший коньяк. Друг на кухне варит кофе. Жена качается на качелях, волосы блестят в темноте, мягкие, как на картинах венецианских художников. Я любуюсь женой, наслаждаюсь вкусом кофе и коньяка, запахом еще нерасцветшего сада, но уже цветут и сирень, и черемуха, и яблони, и даже роняют лепестки в чашки, и мы говорим о бессмертии.
– Я вот что понял после семи месяцев в больнице, – говорит друг, – смерть не страшна, и наши души – путешественники, а тела – планеты, и вот так мы, покидая одну, прилетаем на другую.
– А я не хочу больше путешествовать, мне такое скитание по планетам надоело. Ничего в этих путешествиях нет хорошего, одни разочарования, боль, усталость. На какую планету ни попади, покидаешь ее полностью истраченной, – вдруг говорит моя жена. – Я хочу уже отдохнуть, пусть мою душу как-нибудь изничтожат, как Харри в Солярисе.
– Ты это серьезно? – спрашивает жена друга.
– Серьезно, – отвечает, – я была бы не против, если бы это сделали прямо сейчас.
Я чувствую, как она смотрит на меня, торжественно так, в упор. И я думаю, а мне ведь еще с этими ее словами предстоит как-то жить, ну хорошо, сегодняшней ночью я как-нибудь отвлекусь, картами, разговорами, выпивкой, а что делать дальше, а она сейчас раскачивается на качелях, и этой ночью будет крепко спать, и утром с наслаждением есть завтрак – так, словно ничего и не говорила.
Женский голос со странным акцентом: Раиса.
Мужской сердитый голос: Руслану приготовиться.
Раиса выходит и говорит:
Он умер быстро, там какие-то вены, весь истек. Убивать его не хотела. Конечно, жалко. Раскаиваюсь во всем. Если бы я хотела его убить, то ударила бы в голову, как Виктора.
Виктора я тоже не хотела убивать. Поссорились, он, когда пьяный был, убить мог. Я его в дом не пускала, он дверь сломал. Нет, не Эдик. Виктор. Ударил меня кулаком по голове, схватил за футболку и тягал по всей комнате. Я вырвалась, оделась, хотела к матери идти. Он опять за мной, склонял по-всякому, бил по лицу и животу. Я на третьем месяце была. Сказал, что не нужен ребенок, что сам аборт сделает. Стал выталкивать на улицу и бил, бил при этом. Я вырвалась, убежала туда вон, в кухню, взяла топор. Почему топор? Да первое, что попало. Мне было все равно, куда бить. Попала вон в голову. Мать Виктора сказала, что я его от ревности зарубила. У него тогда Марина, упаковщица из нашего цеха, появилась. Вот они и хотели, чтобы я аборт сделала.
Я от Эдика ничего не скрывала. Он знал, как я Витьку убила. Он через пять домов жил.
Мать меня била, отец бил. Всю жизнь били, унижали.
А чего это они пишут – вещество бурого цвета? А, кровь. Почему нельзя нормально написать – кисти рук испачканы кровью?
Я его тащила, тяжелый такой. Потом в туалет не могла ходить. Ходила на улицу, за дом. Я бы все равно потом пришла и рассказала. Вещество бурого цвета.
Почему не красного? Руки у меня страшные, не смотрите. А раньше я делала маникюр. Потом… Замуж, наверное, уже больше не выйду. Кто возьмет? А вдруг кто-нибудь да возьмет. Вы как думаете?
Руслан выходит и говорит:
Раиса, выходи за меня замуж.
Женский голос со странным акцентом: Светлана.
Мужской сердитый голос: Сергею приготовиться.
Светлана выходит и говорит:
