Я все время была с ней незнакома, с бабушкой, сначала я была маленькая, и мы ни о чем не разговаривали. Потом мне казалось, что я ей не нравлюсь. Потом мне расхотелось ей нравиться, я взрослела. А она старела, старела и умерла. Конечно, я перестала ее бояться, ее драгоценности постарели и померкли вместе с ней. Я стеснялась их надевать. И альбом с фотографиями мы с Машей уже не трогали. Он лежал среди ее вещей, обшитый сиреневым бархатом. Так я проглядела бабушку. А сейчас мне очень интересно понять, какой же она была. Понимаешь, это все равно что побывать в волшебном городе и ничего не запомнить. Но в любой город все-таки можно вернуться во второй раз, а человека вернуть нельзя.
А Маше она многое рассказывала, потому что Маша была маленькая, смешная, ну про это я уже говорила. Ну рассказывала и что? Машка ничего не помнит. Она как была бестолковая, такой и осталась.
Тимофей выходит и говорит:
Не могу точно сказать, каких она была лет. Мне тогда подходило к шестидесяти, а ей как будто лет на десять меньше. Работала она проводницей в 13-м СВ. А я часто ездил в командировки, в неделю по три раза туда и обратно.
Помню, иду к поезду, она стоит у дверей в своем фирменном пальто, берет так элегантно чуть набок сдвинут, как-то ей все шло. Маленькая, аккуратная. Глаза, как голубая вода в аквариуме. И голос тихий, нежный, жалеющий.
Всегда мы с ней приятно беседовали.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте.
– Вы опять в дорогу? Осторожно, ступенька скользкая.
И потом, уже в вагоне, она меня спрашивала:
– Какой чай желаете: простой зеленый, черный? Элитный. Сувениры не хотите посмотреть, лотерейный билет купить?
Ничего личного. Но как сердечно она смотрела на меня. Как будто бы взглядом со мной разговаривала.
Однажды я разоткровенничался. Как худо живу с женой. Два сына у нас. Старшего из университета отчислили.
А она в ответ: «А я замуж так и не вышла, хотела от одного ребеночка родить, но испугалась. Вот кошечка у меня есть. Сиамской породы. Стешка. Мордочка у нее, как у дитя. А ласковая какая. Я в разъездах, так соседка моя Валентина Петровна за ней присматривает. К себе берет. Но все равно душа не на месте. Мне говорят – кошка ведь не человек, что ты так. А я о ней, как о доченьке, тоскую».
Сердце мое успокаивалось, как только видел ее фигурку на перроне. Осенью – ветер, дождь; зимой – снег, холод. Она своей улыбкой любую погоду усмиряла.
«Ой, метель какая! Скорее в вагон, я вам чаю горячего принесу. А это вот вам к чаю, домашние печеньки. В магазинные неизвестно, что кладут. А я муку по три раза просеиваю, белок сбиваю так, что он искрится. А Стеше я фарш свежий накрутила и котлет налепила, и рыбных, и мясных. А она не ест. Тоскует. Мечтаю, вот выйду на пенсию, будет она при мне неотлучно».
А потом что-то случилось с моей проводницей. Оставалась она и ласковой, и приветливой, но душой как будто в другом месте, как будто томилась чем-то. И не засиживалась больше у меня. Принесет чай – и к себе.
И у меня неприятности начались. Вынудили уйти на пенсию, перестал я поездами ездить. Так год прошел. Думал о ней, скучал. Не выдержал, купил билет.
Иду по перрону, сердце стучит. У входа в вагон встретила меня незнакомая проводница.
Я все-таки решился спросить:
– В вашем вагоне работала такая женщина приятная, Надя.
– Не знаю, – говорит проводница так равнодушно, – не знаю.
– Кошечка у нее была, Стеша.
– А, так это до меня было. Она из дома в рейсы какую-то коробку таскала. Коробка обыкновенная, от люстры, что ли. И слышали, как она с коробкой разговаривает. Посмотрели, что там. Пеленка и чашечка с молоком. Для кого? Да вот для кошечки. Для какой? Она молчит. Из-за этой коробки работать не могла, бегала смотреть, что да как, каждые десять минут.
Ну и выкинули коробку, пахнет же и вообще.
Рассказывали, она, как увидела, выброситься хотела. Кто-то из пассажиров остановил. На станции бригаду вызвали. Она им все повторяла: «Кошечку мою убили».
Да… так и не оправилась, сняли с рейса, уволили, такие дела.
Женский голос со странным акцентом: Ульяна.
Мужской сердитый голос: Уту приготовиться.
Ульяна выходит и говорит:
В тот день, когда вы возвращались с дачи, ты писал мне сообщения про ваш дом, лес, пожар в лесу, собаку, приходившую к вашему дому из леса, а я опаздывала на поезд и писала тебе, я захотела рассказать тебе о себе, даже написала сообщение и хотела его отправить, ты вдруг отозвался из пустоты и написал – знаю, в ответ на мое неотправленное послание, и я побоялась тебя спросить – что.
Уту выходит и говорит:
Уту с шумерского означает «сияющий».
Уту сияет.
Женский голос со странным акцентом: Фаина.
Мужской сердитый голос: Федору приготовиться.
Фаина выходит и говорит:
