Я изобрела свой способ борьбы с ненавистью к людям, который испытывала каждый раз, когда заходила в метро. Я представляла, что в вагоне заложена бомба и никто про это не знает, думает по-прежнему о своем мелком или, наоборот, о каком-нибудь никогда. И это «никогда» тут же сбывается. Взрыв, грязный пол, из головы что-то течет, и странно, что это твоя кровь такая черная и густая, тем более что никогда не видела ее так много или видела, но чужую, в фильмах, куртка испорчена вконец, и мама сейчас дома, смотрит телевизор, и, может быть, больше ее не увижу. Женщина рядом кричит, у нее, как в фильме ужасов, оторвана рука, и из открытого места хлыщет кровь в разные стороны. Я не могу встать, и дым в глаза, и сквозь тела переступают души, поднимаются вверх, и не в силах поднять за собой обломки – головы, руки, ноги, оставляют их, как раненных на поле боя, и где-то там, в тумане, подгибая тонкие ноги, бродит Белая Лошадь и никогда не улыбается. Ходит, жует, как солому, развязавшиеся шарфы, заходит за плотное облако душ, исчезает.
– Кто ты? – спрашивает меня холодный и мокрый зверь во тьме воды.
– Я Фаина, я заблудилась в тумане.
– Садись на мою спину, я отвезу тебя, ложись на мою спинку, вытяни ножки, баю-бай, засыпай, по горам и океанам, я серенький волчок, не ложись на бочок, я от бабушки ушел, я от дедушки ушел и от тебя уйду.
А потом, помните, по телевизору показывали, в одном городе, в Испании, в кафе подложили бомбу. Кафе, конечно, в руинах, а люди буквально как коктейль из морепродуктов – руки-ноги, волосы, такое месиво. Я была там, среди рук и ног, среди братьев и сестер.
Федор выходит и говорит:
Я этот фильм больше не смотрел ни разу, переключаю канал, если вдруг его показывают, ну потому что не могу смотреть его больше, даже физически. А фильм очень хороший. Я оканчивал университет, когда мы познакомились и целый год встречались с ней каждый день, а потом у нее перестало хватать на меня времени. Я ее спрашивал: что-нибудь случилось? Она устало отвечала: нет, а что может случиться, я тебя люблю, просто работа, очень много работы, и я устаю.
У нее были светлые волосы и серые глаза, дарившие и днем и ночью для каждого, кто в них смотрел, нежность. Это выражение – младенческого доверия – ее глаза сохраняли и когда она рассматривала в магазинах новые платья, и когда читала пустые глянцевые журналы, или беззаветно врала по какому-нибудь поводу, совершенно пустяковому, и я с мелочной мстительностью начинал ловить ее на этой лжи, и она все больше запутывалась, запутывалась, но не сдавалась, а в глазах ее полудремала, полуласкалась эта удивительная нежность. В сущности, она была хорошим человеком, добрым, отзывчивым, только очень легкомысленным, все теряла, деньги тратила, не задумываясь на что, ее вещи я часто видел на ее подругах, она все время кому-то что-то дарила, что-то рассказывала, что-то доверяла, такая, в сущности, беспутная девочка, очень милая. Часто она обнимала меня, и я ощущал щекой касание ее длинных ресниц, взмах и замирание. Когда она оставалась у меня ночевать, то утром, после ухода, в моей квартире оставался какой-то беспорядок. Рядом с ноутбуком стояла чашка с недопитым чаем, и даже в этой чашке я, после того как проходила первая волна раздражения, видел ее, и в меня входило невыносимое чувство любви, смешанное с тоской и тревогой, как песок с дождем.
Отношения наши с ней, такие трогательные вначале, все портились и портились, она часто плакала или вдруг становилась сердитой и неприступной, чем выводила меня из себя. Я соглашался, что да, нужно расстаться, ни к чему это не приведет, и вот так мы обменивались этими словами, тяжесть которых не осознавали ни она, ни я, и потом она, не выдерживая возможного расставания, говорила покорно: обними меня, я люблю тебя, я совсем не могу без тебя, совсем, – и плакала, и я утирал эти слезы – губами, руками, словами, сердцем, а они все текли, текли, горькие, сладкие слезы, ее слезы, мои слезы, наши.
Это были солнечные дни, и четыре дня она была радостная и летняя, как в самые первые наши дни, как в самые первые. Впрочем, за эти четыре дня я видел ее только один раз, случайно, она забегала ко мне на работу делать копии каких-то бумаг, она светилась счастьем, хохотала и на лестничном пролете между вторым и третьим этажом поцеловала меня в губы, и я весь день чувствовал вкус ее земляничной помады. Все остальные дни я только ее слушал. Она звонила поздно ночью, когда я уже спал, не принимая это в расчет, и спрашивала, как у меня дела, как я себя чувствую, и когда я говорил: хорошо, – она очень радовалась: ну слава богу, слава богу, если все хорошо, ложись тогда спать. А потом она сказала: пойдем в кино, такой хороший фильм, там играет Скарлетт Йохансон.
