– А потом после дежурства пошла на работу в поликлинику. И эти два мальчика целый день перед глазами. Столько всего было. Не просто работали, а жили, как одна семья. Какие врачи подрабатывали тогда на «Скорой». Все профессора в университете. Ты помнишь Автаева? Такой хороший. Никогда слова не говорил, что я тебя с собой брала. Умер таким молодым, в пятьдесят один год.
– А медсестер своих сейчас встречаешь?
– Редко, они все уже старухи, под восемьдесят почти. Но с кем встречаемся, всегда обнимаемся, как с родными.
Один летний месяц моя мама работала врачом в пио нерлагере, и мы с родной сестрой Таней жили вместе с ней. У меня появилась подруга, девочка пяти-шести лет. Днем, пока мама девочки спала после ночного дежурства, мы вырезали кукол из бумаги, а потом шли качаться на качелях-лодочках.
Девочка рассказывала, как ссорились ее родители, а у меня было свое мучительное воспоминание.
Зимой Таня заболела гриппом. Папа приходил ночью, мама поздно вечером. Они собирались разводиться, избегали друг друга, и никто из них со мной не разговаривал, боясь вопросов. Сестра все время спала. Часов в шесть вечера я ложилась рядом с ней и лежала так до ночи. Перед сном мама заходила к нам в комнату, делала сестре укол. Таня просыпалась, ворочалась и снова уходила в сон, а я не могла заснуть, думая обо всем подряд.
До сих пор помню ощущение тоски, холодной, как осенняя река, а над рекой стоит пар и гудят загостившиеся с лета комары.
А потом я заболела сама. Помню из того времени что-то мутное, температурное, темное. Когда я выздоровела, все плохое закончилось. Как будто я очнулась от страшного сна.
Как все мешается в детстве: восторг от качелей, реки, сосен, пляжа. Вот мальчик собирает пиявок в ведро. Помню это ведро. Синее, пластмассовое. И одновременно со счастьем – сильнейшее детское одиночество.
Папа писал мне письма в пионерлагерь.
По громкоговорителю объявляли, кому родители прислали письма и посылки, и я бежала получать. В письме он рассказывал, как собирал землянику. Много позднее, когда я была уже взрослая и мы с подругой отдыхали на море, он прислал мне телеграмму. Я получила ее на почте ранним пустым утром, пляжи тоже были пустые, не проснувшиеся, и одинокое море. Он пожелал нам с подругой хорошего отдыха, еще что-то, чего я уже не помню. Почему ему захотелось послать мне весточку? Вот он проснулся, собрался на работу и отправил телеграмму. Может быть, он волновался, как я там одна. Или вдруг вспомнил меня ребенком. И ему захотелось написать не мне, в настоящее, а той маленькой девочке, которую он любил.
К тому времени ему многое во мне перестало нравиться. И сам он стал раздражительным, усталым.
С мамой они все-таки прожили вместе до моей свадьбы, а потом сразу разошлись: сначала по разным комнатам, потом по квартирам. Он быстро постарел, его одолели болезни.
А в детстве он обожал меня. Я рассказывала ему о своих влюбленностях, он внимательно слушал и никогда не посмеивался над моими увлечениями. Иногда я звонила ему на работу и читала понравившиеся мне стихи или мы делали с ним уроки.
Мы завели покупательную субботу. В городе был магазин, он и сейчас стоит на том же месте, на центральной площади, рядом с его работой, где продавалось все подряд. Я очень любила блокноты и ручки. Еще мы покупали разную ерунду: книжки, марципановые конфеты, краски, воздушные шары, глину, жевательные резинки.
В воскресенье мы ходили в маленькую библиотеку, переоборудованную из трехкомнатной квартиры в жилом доме, две библиотекарши, посменно дежурившие, – одна с длинным хвостом, другая полноватая, кудрявая, нравившаяся папе, – любили вести с ним длинные разговоры, пока я выбирала книги. В маленькой комнате, я называла ее детской, хранились детские книги, с картинками, я садилась на стул возле стеллажа и брала доступные из нижнего и среднего ряда. Я мечтала, чтобы все эти книги были моими.
Об этом я рассказывала папе, пока мы шли домой. Мы всегда о многом успевали поговорить по дороге.
В выходные я любила в послеобеденные часы лежать в родительской комнате и читать книги. Папа читал свои книги, я свои. Часто он читал мне вслух. Особенно мне нравилась повесть Астрид Линдгрен о деревне Бюллербю, как дети шли в школу и обратно по зимнему белому лесу, румяные, в теплых варежках, и дома их ждали горячие булочки и какао.
Папа тоже варил какао, в огромной кастрюле, и мы разливали его по чашкам половником.
Он готовил странные супы, колбасно-чесночные, их невозможно было есть, давил сок из апельсинов, жарил самую вкусную картошку – целыми брусочками, мягкую внутри под корочкой. Мы варили горячий шоколад, опускали в него белые зефиры и вынимали их блестяще-черными, выкладывали на белую бумагу, давая шоколаду застыть.
По будням в его рабочие перерывы ходили обедать в блинную. Там всегда было одно и то же: две женщины-официантки, одна из них с рыжими волосами, железная посуда, граненые стаканы. Блинная была окружена тополями, столики на улице. И пух с тополей падал прямо в какао.
