Однажды папа забрал меня из школы, я уже училась в первом классе, и мы поехали в его деревню, где я раньше никогда не была. На рейсовый автобус мы опоздали и долго ловили попутные машины, но они проезжали мимо, не останавливаясь. Я замерзла, начался дождь, папа снял свою куртку, светло-кофейного цвета, из плотного хлопка, с вязаным воротником-стойкой, я до сих пор помню ее на ощупь. Он любил эту куртку и белые джинсы, но, может быть, джинсы были не белые, потому что уже осень, октябрь, на мне куртка, шапка, но я все равно мерзла, день назад меня настигла легкая простуда, я кашляла. Машины проезжали мимо, но остановился автобус, битком набитый людьми, и мы ехали где-то час «в темноте, тесноте». Автобус свернул в другую сторону, и мы снова вышли в дождь. Я хотела вернуться в школу, всего три урока – чтение, русский и рисование, математики нет, можно пересидеть, а потом домой к маме, к картофельному пюре, котлетам, горячему чаю, после чая можно полежать час или два под одеялом, сестра смотрит фильм-детектив, этот убил того, а между убийствами – любовь, блаженство. Папа без куртки промок, но оглядывался на меня ободряюще: «Эх, мы еще покажем». Но кому?
Волшебная страна вдруг высунула свой нос, распоров ткань дождливого неба. Птица Гамаюн вылетела тенью, села на ветку, песня ее печальна. Добрая волшебница-тетя прислала весточку: в волшебной стране войны и разорения, оставь родителей своих и возвращайся к нам навсегда. Белая лошадь бродила в тумане.
Дождь закончился, выглянуло солнце, мы шли пешком через березовую рощу.
– Сегодня большой праздник, родительская суббота, – рассказывал папа. – Мой отец работал председателем колхоза, и у него был сын Егор от первого брака, а братья жили в Ленинграде. Егор и дяди погибли от голода во время блокады. Отец умер, когда я был подростком.
Моя мама, Февронья, ты ее никогда не видела, в шесть лет осталась сиротой. Жила одна в доме, ее кормили соседи, а потом бездетная пара, как в сказке о Снегурочке, ее удочерила. Отец был старше матери, увидел ее, сразу полюбил. А у нее была больная дочь Марья, бабушка твоя тоже до моего отца замужем была, но там такая история, когда станешь взрослой, расскажу. А Марья, божий ребенок, не ходила до восьми лет, а потом стала ходить, но у нее всю жизнь ноги были больные, и она из-за этого в школу не поступила и не умела ни читать, ни писать. Мой отец любил ее больше других детей, она была особенная, ласковая.
А перед смертью отца родилась Оленька, она и года не прожила, я ее больше всех любил. Она чем-то болела, мучилась, лежала в зыбке и смотрела на меня так по-взрослому, я качаю ее, чтобы она заснула, а она все смотрит. Как я плакал, когда она умерла, ей и года не было. Ну, ну, не плачь, не плачь.
Мама была красивая, волосы длинные, волнистые, черные, сама высокая, я на нее не похож. А похож на отца, отец был сильно хуже матери и еще хромой. Строгий был, но его уважали, боялись. А мать любили. Она во время войны молоко разносила семьям, у кого было много детей. И хлеб на всех пекла. Ее многие добрым словом вспоминают. Еще в поле тогда мужчины отдельно работали, а женщины отдельно, и она говорила женщинам, пока отец не видит, он очень строгий был, – насыпайте зерно в одежду, так и спасались от голода. Детей у всех много, а еды нет совсем.
Я в школу ходить не любил, много прогуливал, ты так не делай, и вместо школы ходил в библиотеку, там брат Тима работал.
Потом отец умер, мы стали жить плохо, мать стала выпивать по праздникам, да… Но дом вела по-прежнему, и готовила человек на двадцать, и сюкры пекла, это такие большие караваи хлеба, и пироги.
А отец верил в Бога, но скрывал это, его бы сразу с работы уволили, только вечером долго молился и обходил детей, благословляя на долгий сон… Сны – длинные, может приснится разное, страшное. Сон – как еще одна жизнь. Мне приснилось, что я тебя потерял. Кричу во сне: «Катя, Катя!» – а тебя нет.
Березы светлые – рядами, как свечи с солнечными огоньками на макушках. Лес кончился, вот уже кладбище. На могильных крестах – пироги, конфеты, блины. Много людей. Могилы беспорядочные, кучками, как огромные рыбы, засыпанные землей. Столы и лавки, большие, длинные, деревянные. Мордовские старухи, я еще никого из них не знала, угощали меня конфетами, целовали: «вылитый папка».
Длинные разговоры за деревянным столом. Слетались птицы, садились на кресты. «Это не птицы прилетели, а души умерших. Угощайтесь».
Что-то было еще. Но я уже не помню. День прошел и поглотил все, что в нем было, – так поглощает свет, медленно проникающий через отворенную дверь, изображение на непроявленной фотографии.
Мы ехали домой поздней ночью, и фары машин тлели красными угольками, дорога скользкая, словно застеленная прозрачной клеенкой, и от нее легким пинг-понговым шагом шел дождь. Папа сидел рядом со мной на заднем сиденье, смотрел в окно.
– Ты ведь тоже умрешь? – спросила я его, хотя знала ответ, и он ответил:
– Никогда.
