После смерти папы один за другим появились вестники. Ничего они как будто не сообщали и представляли собой скорее действующих лиц в классической трагедии, рассказывающих о происходящем за пределами сцены. И зачем, кем были посланы – неизвестно.
Может быть, ангел-хранитель, еще сопровождавший сорок дней его душу на этой земле, облачался в тела убогих пьяниц, укрывался их ветхими одеждами и так сообщал нам: папина душа еще с ним, с нами и сама о себе рассказать может только так, а иначе уже не может.
Первый появился подчеркнуто торжественно, почти из ниоткуда, где-то к обеду, в первые часы после смерти папы. Маленький, невзрачный, с растрепанными волосами, вдоль полных тоски прозрачных глаз намертво улеглись морщины.
Он зашел со мной в аптеку, но, не взглянув ни на меня, ни на провизора, ни на аптечный прилавок, тихо вышел.
Я почувствовала, как он мысленно позвал меня, и пошла за ним. Он шел быстро, но я догнала его, окликнула. От растерянности и волнения я не могла говорить.
– Кого помянуть? – спросил он сразу, серьезно, со знанием дела.
– Василия.
Я дала ему деньги, он взял и так же быстро направился к частным домам, через дорогу от нас, чьих обитателей мы с мужем знали по утреннему и вечернему кружку, населявшему ступени ларька. Его среди них раньше не было.
Вслед за ним появились другие. Они приходили в памятные дни, на девять, двадцать, сорок дней. Все разные, все, как один, несчастные, вычеркнутые из жизни, но сохраняющие достоинство, не протягивающие встречному просящей руки.
– Кого помянуть? – ожидаемо спрашивали.
И мы отвечали:
– Раба божьего Василия.
Издали их можно было принять за папу, некоторые не подходили близко, только ответно смотрели на меня, когда я выхватывала их взглядом – проходящих вдоль дороги, сидящих на лавочке, застывших у газетных киосков. Как только я отводила взгляд, они становились собой.
Иногда я их видела, обращенных даже в предметы: лавочки или качели, на которых папа когда-то раскачивал моих дочек.
Я замедляла шаг, останавливалась и смотрела на них. Пустые качели слегка скрипели, хотя ветра не было и сами они были неподвижны. И вот так, внезапно, настигала меня папина душа, я чувствовала его мысли, и слезы радости от быстрой и короткой встречи бежали по моему лицу.
Эти встречи длились секунды, его душа быстро покидала меня.
Я знала, ей нужно было уйти, и она уходила все дальше и дальше от меня.
Когда-то давно весь путь от дома до художественной школы за мной ходила собака. В моем портфеле лежали краски, палитра, кисточки, карандаши. Собака просовывала в него голову и нюхала. Сначала я ее боялась, потом привыкла. Через неделю знакомства я уже кормила собаку вареной колбасой. Я не придумала для нее имя, так и звала – собака.
Потом она исчезла, просто исчезла. А я еще много времени спустя чувствовала, как она идет за мной. Собака проскользнула в какую-то из трещин жизни, и, может быть, там следовала за какой-нибудь другой девочкой, или спала и лаяла во сне, приподняв одно ухо, видя какие-то обрывки странных воспоминаний. Может быть, она слышала, как я зову ее: собака, собака, – но уже не узнавала мой голос. А может быть, она превратилась в птицу и каждый день пролетала надо мной. Я с ней так и не попрощалась.
Мы собрались все снова в Русских Дубровках после папиных похорон. Там все то же: бабушкин дом, деревянная заколоченная церковь, один магазин на всю деревню, сада нашего уже нет, забор снесли, речка высохла. И дом наш умер, ничего не осталось. Не скрипела веревка на колодезном бревне, не мычала корова, не тарахтела дедушкина машина, не скрипели качели, не открывались двери, не мяукали кошки, серая и белая, без имен, никто никого не звал. Тишина, пустота. Мы выросли, они умерли.
Моя мама сказала папе: «Вот, Вася, тебя больше нет, но мы все собрались вместе, как давно уже не было, благодаря тебе».
Висела какая-то удивительная сонная тишина, вся из солнечных бликов, воздух дрожал, казалось, что еще немного – и картина этого мира сдвинется, как стеклянная дверь, и зеленые травы волшебной страны зашелестят перед нами, завиляет хвостом черная собака, засеребрится пруд с живыми рыбами, и все, кого уже нет, проступят из солнечной пустоты.
Я смотрела в сплетения солнечных лучей и просила так, как будто бы мне было пять лет: откройся, откройся, но стеклянная солнечная дверь не сдвинулась с места. Разговор за столом снова ожил, и хотя завеса волшебной страны осталась опущенной, я чувствовала, что где-то они есть, где-то стоят, откуда-то машут нам рукой, радуются, что мы сидим, едим, разговариваем, что мы живы, что мы все живы. Вот так и оставайтесь, как будто говорят они нам – папа Василий, бабушка Ираида, дедушка Петр, еще один дедушка Петр, бабушка Февронья, тетя Аля, брат Сережка – все, кого я любила и люблю.
– А здесь у нас вечное детство, не плачьте, – говорят они нам из невидимой страны.
А мы и не плачем.
