Я приехала на такси одна, а до этого встала в шесть утра, собирала в потемках вещи; жизнь предстояла длинная, тоскливая, кесарево сечение планировалось только через неделю.
В приемном отделении – мужья и жены и матери жен и мужей. Беременным женам уже выдали больничное обмундирование – резиновые тапочки, ситцевые халаты с хохломскими цветами, на подоле инвентарный номер – отделение и этаж. Они еще как будто вместе с провожающими, но уже видят другой берег, слышат зовущие оттуда голоса. Лампочка на двери то и дело загорается, приглашая новенькую, и наступает время расставания. Суета, волнение, мужья смотрят в пол, а матери жен дают последние наставления: вот такими пеленками заворачивать в первый слой, а вот этой толстой байковой во второй, чтобы потеплее. Молодая женщина кладет в пакет пуховик, зимние сапоги и передает мужу, а пятилетний сын обращается к ней лицом, состоящим из будущих слез. Она гладит сына по плечу. У нее краснеет лицо, но она держится, не срывается в плач и, не улыбаясь, не прощаясь с сыном, заходит в смотровую. Отец сулит мальчику какие-то приобретения, новую машинку, робота, конструктор и собирает его быстро-быстро, а мальчик все дрожит телом, но не плачет, и вот они уже почти снаружи, когда раздается крик.
Медсестра в смотровой говорит мне:
– С такой сумкой нельзя.
– Как нельзя? Это же специальная сумка для роддома.
– Эту сумку пусть вам приносят на выписку, а нам нужны пакеты.
– А где мне взять пакеты?
– Купите в магазине.
– Но поблизости ни одного магазина. Я здесь одна, у меня болит живот, и очередь, я два часа просидела в очереди.
– Ничем не можем вам помочь, – отвечают.
Я выхожу в коридор, спрашиваю у всех: у кого-нибудь есть пакеты? Какие? Полиэтиленовые с ручками. Равнодушно качают головой в ответ, но чья-то мать вынимает из сумки пакеты – как чувствовала, много взяла – и отдает их мне.
Медсестра торжествует: «Ну вот, как быстро нашли, а возмущались».
Я снова перекладываю в один пакет – новорожденное незащищенное, белое, мягкое, в другой – чашку, ложку, нижнее белье, все прилюдно, и медсестра смотрит, что там у меня есть, и комментирует: «Для ребенка ничего, кроме памперсов, не надо, у нас здесь все свое». Я продолжаю бесстрастно перекладывать, а потом иду в комнату с белым кафельным полом, где синяя кушетка, непереносимая белизна и пустота кафельных стен. Мне измеряют живот, слушают сердце ребенка, оно бьется во мне, и это чудо, это тайна, это то, что сводило меня с ума все это время, а я лежу на детской пеленке, в раскрытом халате, стучу зубами от холода и смотрю на лампочку – голую, желтую. Из какой-то двери раздается нечеловеческий крик, я вскакиваю, медсестра говорит: что вы так дергаетесь, женщина, это рожают, – и я снова ложусь.
В палате пять человек. Я лежу у окна спиной ко всем, от окна дует. Заходит врач, берет с пустой кровати шерстяное одеяло и подтыкает им щель в окне.
Я проваливаюсь в сон и вижу дочку, почему-то кудрявой. Мы обе в белых платьях. Уже лето. Я несу ее на руках.
Заходит медсестра: «Златорунская, вы чего разлеглись, почему не сдаете анализы, где ваш КТГ, быстро». Я встаю.
В очереди на УЗИ сидят и разговаривают родившие и неродившие женщины. Главные те, кто после родов, они совсем с другой планеты, в синих байковых халатах не по размеру, усталые, с серыми нежными лицами. У кого-то из них любовь, у кого-то отчаяние. Они проходят к врачу без очереди, их ждут дети, плачут в боксах, куда их временно забрали. Их растерянные матери в повязанных платках сами словно брошенные дети. Кто кого может защитить.
Они ходят еще тяжелее, чем беременные: кто после кесарева, у кого-то разрывы и швы, сидеть нельзя, стоять больно. Одна говорит: у меня молоко не пришло, – а у другой шишки на груди, мастит, температура сорок, а у одной после кесарева загноился шов и температура огромная, а другой оставили послед и будут удалять матку, а я думаю: «Будет лето, мы с дочкой в белых платьях, я держу ее на руках». На четвертом этаже заплакал только что родившийся ребенок, замерли родившие и еще готовящиеся, словно услышали волшебный зов.
В столовой суп, мясной пирожок и компот из сухофруктов, по половнику в чашку. Моя чашка темно-синяя, глиняная, узкая, словно кувшин, из которого безуспешно угощалась в гостях у журавля хитрая лиса. Подруга привезла эту чашку из Праги, где у нее было свидание с мужчиной из Колумбии, гостившим однажды у Маркеса и привезшим «Сто лет одиночества» с автографом писателя. Я помню тот вечер, мы рассматривали почерк Маркеса, и Ека, японка, с которой моя подруга снимала квартиру, говорила: «Я так завидую вам, русским, у вас голубые глаза. Я люблю мужчин с голубыми глазами».
Вечером муж вызывает меня в приемный покой, время свиданий кончилось, но его впустили. Мы сидим вдвоем, разговариваем. Тихо и тепло. Еще неделя, говорю я ему, – еще неделя до родов, а потом еще неделя – и домой.
Перед отбоем повторение одного и того же ритуала: давление, взвешивание.
