Вот еще и так заканчивается любовь. Когда тебя кто-то любит, а ты нет, а потом этот кто-то перестает любить или уезжает навсегда в недоступное место, и свет, который лился на тебя, исчезает. Вроде бы не ты сам любил, не произошло разрыва, но свет, который лился просто так, как золотой дождь, прекратился. И сам ты больше не золотой.
Они были похожи на каймановых черепах – две греческие старухи: тяжелые, ороговелые, в платках, закрывающих лоб и подбородок. Старухи смотрели через ободки платков, как через маленькие окошки. Они сидели на улице возле входа в дом, за столом, покрытым белой бумажной скатертью, на столе – два стакана, бутылка воды и хлеб. Одна из них, менее древняя – дочь первой старухи, радостно кричала, приветствуя мою годовалую дочь, утром – «калимера!», вечером – «калиспера!», и выносила из своих чистых неведомых комнат красный апельсин или румяно-черные сливы. Вторая старуха мрачно молчала и своим молчанием укоряла первую, радостную.
Они никогда не разговаривали друг с другом. И даже если бы говорили, я бы не поняла о чем.
Все древние старухи похожи друг на друга. Все они сидят у ворот своих домов. Дома уходят в землю по самые глаза, а они сидят и перебирают неслышно губами одно и то же. Кажется, что за каждой старухой – кладбище, где лежат под крестами мужья и дети, непрожитые любови, недарованная или растраченная красота, молодость, все невозвратное, ушедшее.
Жизнь длинная, трудная, столько всего в ней было.
Потом уходят старухи, врастают в землю дома. Остаются только деревья.
Самые стойкие. Стоят до конца, пока их не спилят под корень.
Афина работала барменшей в греческом отеле. Кудрявая, веселая, на обеих руках татуировки из хны.
– Вы забыли книгу, – и отдает мне сказки Андерсена, на обложке нарисован одинокий оловянный солдатик. – Кто это?
– Стойкий оловянный солдатик.
Афина непонимающе смотрит на меня.
– Стойкий – это непреклонный, несгибаемый, крепкий духом.
Афина качает головой:
– Я не понимаю.
Я открываю книгу, в ней картинки:
– У оловянного солдатика была только одна нога, так как его отливали последним и не хватило олова. Но он не роптал на жизнь и стоял на одной ноге так же твердо, как другие на двух. У ворот игрушечного замка в детской комнате солдатик видит прелестную танцовщицу, замершую в балетной позе арабески, одна нога высоко поднята вверх, руки находятся в положении allongee, взгляд устремлен вдаль.
Оловянный солдатик влюбляется в нее мгновенно, распознав в ней родственницу по стойкости, но злой тролль, узнав об этой любви, насылает на него разные несчастья. Солдатик падает из окна детской комнаты, тонет в канаве, его глотает огромная рыба, он живет у нее в брюхе в полной темноте много бесконечных дней и почти умирает. Но случается чудо.
Пойманную рыбу с оловянным солдатиком внутри приносит в дом, где жили солдатик и его танцовщица, кухарка с рынка. Так солдатик, полиняв от горя, но не проронив ни одной слезы, после всех мытарств возвращается домой и снова встречает свою танцовщицу. Казалось бы, тут всем несчастьям должен наступить конец, но нет, оловянного солдатика ни с того ни с сего маленький мальчик бросает в камин, а ворвавшийся в комнату ветер уносит к солдатику в огонь бумажную танцовщицу.
– Это очень грустная сказка, – говорит Афина.
– Да.
– Но он ничего не получил за такую плохую жизнь.
– Он любил, и любовь, как свет, освещала все то темное, что снаружи.
– Но ведь они погибли.
Мы молчим.
– Его сердце не расплавилось, – говорю я.
– А почему он был стойким? – снова спрашивает Афина.
К бару за коктейлями подходили постояльцы отеля. Афина смешивала водку, молоко и голубой ликер кюрасао. Бассейн переливался огнями и мягкими волнами. Афина включила диск, и Нора Джонс запела: I don't know why I didn't come.
– Я хочу ребенка, – рассказывает Афина, – но пока не получается. У меня нет парня, нет своего дома, поэтому я просто работаю и жду. Я очень люблю детей, – и дает моей дочери вафельный рожок.
Мы идем к морю в полной темноте. Кругом огни, тепло, проходим мимо старух, и радостная привычно машет рукой, ее саму почти не видно, только ладонь, дрожащую в ночи пыльным серебряным листиком.
На море никого. Только волны разбегаются и бьются о берег.
– Он все принимал, что было. И то, и это.
– Кто? – спрашивает меня муж.
– Оловянный солдатик.
Мы смотрим на море.
Каймановые черепахи живут сто пятьдесят лет, умеют дышать под водой и на суше, могут жить в ледяной воде, могут бегать по льду.
В отель мы возвращаемся совсем поздно. Старухи уже ушли со своего поста, вместо них на нас смотрели закрытые ставни окон, на столе остались пустые бокалы с водой и зажженная свеча. Ветер хлопал скатертью, как будто шлепал стол по квадратным бокам, но тишина заполняла все вокруг, как туман над горами. Все уснуло, словно умерло. Только свеча стойко горела, не гасла, хотя ее пламя металось туда-сюда от ветра.
И оловянное сердце не расплавилось в огне.
