— За то, что не отомстил за своего отца раньше. За то, что столько лет сомневался, нужно ли это делать, — говорит Верещагин, морщась, как от горького лекарства. — Теперь твоя очередь. Правда или действие?
— Правда, — соглашаюсь я.
— Как выглядело твое первое свидание и твой первый поцелуй? — в меня впивается колючий взгляд.
— Насколько первое? — уточняю я, пробуя кофе. — По факту или по-настоящему?
— По-настоящему! — рычит Никита, заводясь.
— Я встречалась со своим однокурсником, — смело отвечаю я. — Поцелуй не был обоюдным.
— Он тебя заставил? — подается вперед мгновенно разозлившийся мужчина.
— Да, — я само спокойствие. — Впрочем, как и ты. Чему ты удивляешься?
— Я твой муж! — громко говорит Никита, привлекая внимание возницы, пожилого мужчины, одетого в костюм кучера с цилиндром.
— Фальшивый аргумент, — пожимаю я плечами. — Так думаешь только ты и те люди, которых ты подкупил для оформления документов. Теперь «правда» или «действие»?
— Действие, — расслабляется Верещагин, хитро улыбаясь.
Неужели он думает, что я попрошу у него поцелуй? Смотрю на его чуть полные губы, вспоминаю истории уже случившихся поцелуев. Мужчину завораживает мой взгляд: я уверена, он вспоминает их же.
— Признайся в любви любой прохожей женщине, на свой выбор, — заказываю я. — Громко и отчетливо.
Верещагин растерянно усмехается, ожидаемо говоря:
— Меняю на «правду».
— Что тебе нужно от меня? Когда, наконец, я узнаю, что именно ты придумал для меня? — задаю я заготовленные вопросы.
Никита откидывается назад и кладет правую руку за мою спину, обнимая за плечи.
— До личного знакомства с тобой у меня был вполне конкретный план действий. Твоих действий против твоего отца, — жестко говорит он, гладя мое плечо. — Теперь я прекрасно понимаю, что ничего из того, что я придумал, ты делать не станешь. И вряд ли мне удастся заставить тебя посмотреть на твоего отца моими глазами.
— Рада, что ты это понял, — равнодушно хвалю я его. — Но ты по-прежнему удерживаешь меня рядом. Зачем?
Верещагин разворачивает меня к себе, вглядываясь в мое лицо:
— А ты не догадываешься? Правда?
Наши лбы соприкасаются, дыхание смешивается.
— Догадываюсь, — отвечаю я. — Теперь тебе нужна просто я. Я сама. Без моего отца и его грехов перед тобой.
— Умница! Я отказался от прежних планов. Всё-таки само наличие меня в качестве зятя — тоже своеобразная месть любящему отцу, — нежно выдыхает Никита, прижимаясь к моим губам.
Настойчиво освобождаюсь и от поцелуя, и от объятий.
— У тебя не было «действия», — спокойно напоминаю я и объясняю. — Я не согласна. Я тебя не выбирала. Я буду только с тем, кого выберу сама.
— Правда или Действие? — тяжело выдыхает Верещагин, не отрывая взгляда от моих губ.
— Правда, — снова выбираю я.
— Тогда кого? Кого бы ты смогла выбрать? — задает он ожидаемый вопрос.
— Я не могу сказать, кого. Я могу сказать, какого, — ответ у меня готов давно. — Не такого, как ты.
— И что со мной не так? — желчно спрашивает он.
— Ты одержимый, властный, негибкий и невосприимчивый к чужому мнению, — охотно предлагаю я свои выводы. — И ты слишком… страстен. Для меня это перебор.
Захват подбородка. Лицо к лицу. Глаза в глаза.
— Ты просто не хочешь узнать саму себя, — шепчет он. — Вернее, хочешь ответить на мою страсть, но не разрешаешь себе. Одному богу известно, почему.
— Ты. Мне. Не нравишься, — доходчиво объясняю я. — Ты. Мне. Не подходишь. Признай это и отпусти.
— Ни за что не поверю, что ты не понимаешь очевидного, — не отпускает меня Верещагин. — Это же так просто. Если ты попадаешь в руки какого-то мужчины, то он тебя никому и никогда больше не отдаст. Честно говоря, я приятно поражен, что ты досталась мне.
— Я устала от того, что меня выбирают без моего участия, — говорю я сквозь зубы. — Мне это надоело с тех пор, как первый из вас подумал, что ему нужна именно я.
— Ну, что тебе ответить? — Никита неожиданно отпускает меня. — Ты же слышала, наверное, утверждение, что красота — это наказание, а не награда.
Про «не родись красивой» я всё понимаю лучше всех. Тридцать лет, как понимаю.
— Значит, я буду жить одна, — сообщаю я собеседнику о своем сокровенном решении, принятом много лет назад. — Я знаю, как должно быть. Как у Быстровых. Или приблизительно так.
— Свет клином на них сошелся? — недоумевает Верещагин. — Неужели ты не понимаешь, что это всё игры и игрушки? Красивая картинка! Так не бывает. А если и бывает, то только в книгах и в кино.
Я устала что-то доказывать человеку, не доверяющему никому.
— А может быть, дело в том, что тебе нравится вовсе не Жданов? — крепкие пальцы вцепляются в мои плечи, и я морщусь от боли.
Верещагин не обращает внимания на мою мимику.
— Это Быстров? Да? — выплевывает свои вопросы Никита. — То-то ты так замерла, когда он с тобой по телефону разговаривал! Говори! Это он?!
Возница начинает беспокойно на нас оглядываться.
Господи! Дурак какой!
— Ты примитивен, как инфузория-туфелька, — ругаюсь я. — И прямолинеен, как чугунная шпала! И так же деликатен!
Верещагин молчит некоторое время, резко отпустив меня и зыркнув на кучера, потом спокойно, даже лениво сообщает мне:
