Это платье я решила надеть сразу, как услышала приглашение на званый ужин. Атласное черное, приталенная модель с расклешенной юбкой до колена. Простой треугольный вырез горловины украшен тончайшими черными кружевами, край которых лежит на голой загорелой коже, показывая причудливый изящный рисунок, похожий на изысканную татуировку. Из таких же кружев выполнены длинные перчатки, надевающиеся на большой палец и закрывающие руки практически полностью. Изюминкой выбранного мною образа становится маленькая черная вуаль, лежащая на лбу и едва прикрывающая глаза с тщательно нарисованными черно-серебряными стрелками.
Верещагин, окинув меня потрясенным взглядом с ног, обутых в серебряные туфли на огромной шпильке, с тонких чулок со стрелкой до вуали зависает на моих темно-сливовых губах. Редко пользуюсь акцентом на губах, но для этого образа он необходим.
— Ты опять пахнешь свежей грушей, — шепчет Верещагин, сделав шаг мне навстречу, взяв мою руку и поцеловав ее. — Сладкой и терпкой.
Я снова удивляюсь его невероятной способности чувствовать верхние, быстро испаряющиеся нотки моего парфюма.
— Я готова, — сообщаю я «мужу».
— Я вижу, — сглатывает он. — И в замешательстве.
Он наклоняется ко мне, нежно взяв за подбородок и подняв мое лицо.
— Я никому не хочу тебя показывать. Совсем, — сознается он.
Глупый, почти детский комплимент неожиданно отдается во мне приятным послевкусием. Такое бывало всего лишь несколько раз за всю мою жизнь: мне радостно, что я красива.
— Ты сам пригласил меня на публичный ужин, — напоминаю я. — Но я могу и остаться.
— Нет! — тут же сопротивляется Никита. — Я хочу это видеть. Видеть, как они узнают о том, что ты только моя.
— Эгоистично, — усмехаюсь я. — И самонадеянно. Я не твоя.
— Не напоминай, — морщится Верещагин. — Это твоя ошибочная позиция.
— Мы спорим, ссоримся или едем? — спокойно спрашиваю я, вполне готовая вернуться в свою комнату и переодеться в домашнее.
— Едем! — провозглашает Никита, галантно открывая дверь и провожая меня к автомобилю.
С нами Виктор Сергеевич и Михаил. Мой личный охранник делает мне комплимент, слегка прикрыв восхищенные глаза. Михаил чуть зависает, забыв выбрать подходящее выражение лица. Наконец, справляется с шоком и выбирает глупо-радостное выражение, совершенно не подходящее его квадратному лицу. Под ревнивым взглядом Верещагина довольно быстро меняет его на «базовое», равнодушно-спокойное.
— Мы еще от дома не отъехали, а я уже вышел из себя от ревности, — шепчет мне Никита, помогая сесть в машину.
— Напрасно, — советую я. — С таким настроем сорвешь нужный тебе ужин, деловую встречу и дашь повод для светских сплетен.
— Буду стараться, — вздохнув, обещает Верещагин. — Шпагу оставляю дома.
— И на том спасибо, — улыбаюсь я в ответ.
— Не улыбайся так, — зловеще просил Никита. — А то мы никуда не поедем. Оба.
— Как так? — удивляюсь я.
— Как живая! — хамит напряженный Верещагин. — Так, как будто я что-то для тебя значу.
— Ты действительно значишь для меня больше, чем другие мужчины, — не отрицаю я очевидного и добавляю застывшему от моего неожиданного заявления мужчине. — Ты единственный из всех на мне женат.
Верещагин морщится от досады, но быстро берет себя в руки.
— Таковым и останусь! — последнее слово мой «муж» оставляет за собой.
Званый ужин оказывается встречей в банкетном зале одного из деловых центров Москвы, рассчитанной более чем на сто человек и посвященной заключению нескольких деловых контрактов между дружественными фирмами.
Распорядитель, приятный молодой человек по имени Станислав, провожает нас к столику на четверых, находящему в центре зала.
— Прошу вас, Никита Алексеевич, Валерия Ильинична! — бодро и любезно приветствует он нас, заглядывая в планшет, на котором быстро находит всю нужную ему информацию. — Ваши соседи скоро будут.
— Все смотрят на тебя! — обвиняет меня Верещагин.
— Да что ты? — глупо удивляюсь я и напоминаю еще раз. — Ты сам меня пригласил.
— Во-первых, на такие встречи люди моего уровня ходят с супругами или возлюбленными, — шепотом рычит мужчина, выдвигая для меня стул. — Во-вторых, я не думал, не знал, что ты будешь так… так выглядеть!
— Ты предполагал, что я пойду сюда в бесформенном домашнем платье или спортивном костюме? — подначиваю я, неожиданно получая от нашего диалога удовольствие. — И в маске?
Верещагин садится рядом и угрюмо молчит.
— Я и так с вуалью, — улыбаюсь я.
— Которая делает тебя… сумасшедше красивой! — ворчит Верещагин.
— Всё закономерно, — успокаиваю его я. — У меня устойчивое ощущение, что я не первую неделю в сумасшедшем доме и у половины окружающих меня людей, как минимум, даже есть настоящая справка.
— Ты опять о Рите? — спрашивает меня Никита. — Оставь ее в покое! Она несчастная женщина. Она для тебя не опасна.
— А для тебя? — перебиваю я, привычно ловя на себе заинтересованные взгляды мужчин и неприязненные женщин.
— Она как ребенок! — доказывает мне Верещагин. — Чуть старше подростка.
— А ты знаешь, на что способны подростки? — серьезно интересуюсь я. — Ты вообще слышал о подростковой жестокости?
