— Очень на это надеюсь, — действительно, надеюсь я. — Но у меня плохое предчувствие. С тех пор, как я в Москве и «замужем», с каждого «приема» меня куда-нибудь вывозят, как переходящий красный вымпел.
Сашка с Варькой хитро переглядываются. Не к добру!
Три дня я провожу в доме отца, не отвечая на звонки и сообщения Верещагина, которые он отправляет регулярно. Симку больше не меняю. Нет смысла. Все сообщения спокойные, типа «Возьми, пожалуйста, трубку».
День приема посвящаю не только подготовке к нему, но и сбору вещей. Беру с отца слово, что сразу после приема, утром следующего дня, я уезжаю домой. Он это слово спокойно дает. Дает не только слово, но и Виктора Сергеевича в сопровождение. Аркадий Сергеевич убеждает меня, что поедем мы сложным путем: никаким Верещагиным не догадаться.
Когда я в длинном вечернем платье прямого покроя появляюсь перед отцом, он даже пугается.
— Лера! Верещагин, конечно, не приглашен на вечер. Но… Он там точно будет, можно не сомневаться. Для человека его уровня это нетрудно. Он может прийти с любым из сотен приглашенных, и Николай не посмеет его не пустить. Поэтому…
— Поэтому, — продолжает вслед за отцом Виктор Сергеевич, получивший сигнал кивком, — не волнуйтесь, я постоянно буду рядом.
— Спасибо, — спокойно благодарю я. — Надеюсь, что мне не придется через подвал или чердак отправляться к нему домой. Платье не располагает свободой для быстрых и широких движений.
Платье мое, действительно, не располагает ни к чему, кроме восхищения его неземной красотой. Черное, льнущее к телу, ласкающее кожу, с акцентом на кружевные вставки: треугольник на животе и верхней части груди, вся спина, длинные узкие рукава. Узор кружев тонкий, изящный, похожий на причудливый морозный узор, только черный.
Сложная вечерняя прическа удерживает мои волосы на макушке, полностью открывая шею и спину.
Для приема по случаю выхода своей книги Виноградов Николай Игоревич снимает огромный дворец культуры. Действо красочное, торжественное, помпезное. Мне приходится находиться рядом с отцом неотлучно, а значит, и с семейством Виноградовых. Андрей счастлив и не скрывает этого. Ада раздосадована, и это тоже не секрет. После пресс-конференции свободное общение гостей. Живая музыка, фуршетный стол, выступления артистов разных жанров. То поют, то фокусы показывают, то развлекают публику танцевальными номерами.
Виноградов-старший настойчиво приглашает в отдельный зал на более плотный ужин. Андрей предвкушает, Ада скрипит зубами, я считаю часы до свободы.
Я уже увидела и Елену Барон, и Екатерину Воронину с тем же спутником. Полкурятника здесь. Где же петух-индюк?
— Никита! — алым румянцем вспыхивает Ада, раскрасив лицо в цвет своего милого, очень короткого платья, открывающего взорам окружающих почти стройные ножки. Пару сантиметров до нижнего белья можно легко преодолеть силой мужского воображения. Смелая девушка…
Как так получается, что мы остаемся одни в наполненном сотнями нарядных людей зале? Находясь в добром десятке метров, он мгновенно находит меня острым карим взглядом, накалывает и уже не отпускает.
— Не волнуйтесь, Валерия Ильинична! — успокаивает меня Виктор Сергеевич. — Что бы это ни было: противопожарная сигнализация, настоящий пожар, угроза заложенного взрывного устройства, эпидемия чумы — вы от меня ни на шаг. Понятно?
— Думаете, что он предпримет такие радикальные меры? — нервно смеюсь я, чувствуя, что меня опять пробили. Вернее, пробил.
Черно-рыжее мракобесие сидит на фуршетном столе и смешивает напитки в замысловатые коктейли. «Украдет! — шепчет гаденыш. — Как пить дать, украдет! Кстати! Пить дать?» И протягивает высокий бокал с зелено-желтой смесью.
Принимаю взвешенное, взрослое, умное решение: не ходить по туалетам, лестницам, подсобкам, приклеиться к отцу и Виктору Сергеевичу, может, даже заставить охранника обнять себя или водить за ручку.
Чёрт накалывает на маленькие рожки кусочки колбасы и сыра. «Я бы ему сказал, что надеяться не на что! Обязательно сказал бы! Лично! А то потащится за нами к нашей маме!»
Я не успеваю возразить своему больному воображению, что мамы у нас с ним разные. С усилием забрав свой взгляд у Верещагина, выразительно смотрю на поющего артиста, когда слышу рядом знакомый смех, вызывающий ностальгическую тоску. Так умеет смеяться только Варька Быстрова. Черт возьми! Говорят, из врачей получаются самые безобразные и безнадежные пациенты. Папа разорится на услугах Михаила Ароновича и взятках прессе.
— Лера! — окликает меня проклятый чертила голосом второй лучшей подруги, теперь Сашки.
Я разрешаю себе обернуться, схватив за локоть Виктора Сергеевича.
Уф! Я здорова! Варя и Сашка смотрят на меня, ласково улыбаясь. Две потрясающие молодые женщины, экипированные по номеру один.
Когда-то Сашка придумала эту нумерацию для наших эскапад: один — полный парад (лучшие наряды, прически и макияж, даже Лерка красится!), два — почти праздник (Лерка может второй раз надеть одно и то же платье и может не краситься!), три — (идем как есть, Лерка может даже в спортивном!), четыре — (Варя! Макс знать не должен! Клянись!)
