— Это я понимаю, — действительно понимаю я. — Но вы не можете не понимать, что подобным «приглашением» поставили себя в опасное положение.
— О вашем пребывании в моем доме никто не узнает, — ласково говорит Виноградов. — Я не буду об этом рассказывать. Вы не будете. Всё хорошо.
— Вы реально думаете, что нас не будут искать? — искренне удивляюсь я. — Мои подруги. Они со мной. Вы успели узнать подробности их жизни, чтобы сейчас так спокойно рассуждать об отсутствии последствий?
— Вы имеете в виду их семьи? — уточняет Николай Игоревич. — Перед ними за всё ответит Верещагин. Нам же с вами его не жаль? Или я ошибаюсь?
— Не жаль, — соглашаюсь я, переставляя в уме отдельные пазлы, никак не получая отчетливого рисунка. — Ближе к делу, пожалуйста.
— Ваша задача — не дать отцу и бывшему мужу заниматься делом Ковалевских, делом Алексея Верещагина, — жестко говорит Виноградов. — Не дать прямо сейчас, когда я вас отпущу. Чтобы решить мои проблемы, надо действовать быстро и срочно. Вы уже зашли слишком далеко.
— Это вы отравили Ковалевских? — спрашиваем мы вдвоем, я и четвертый глоток коньяка.
— Нет, конечно! — спокойно отвечает Виноградов, подливая себе и мне чудесный алкогольный напиток, поклонницей которого я стала на раз-два-три. — Имея такой груз в прошлом, я никогда не решился бы на политическую карьеру.
— Тогда кто? — нас с коньяком такой ответ не устраивает.
— У Илья есть своя версия, у меня своя, у Никиты третья, — пожимает плечами Николай Игоревич и неспешно объясняет, словно добрый учитель ученику с задержкой умственного развития. — Но ни одну из них мы не будем перепроверять. По крайней мере, сейчас. Всё решено много лет назад. Не надо ничего ворошить. А ворошить начали вы. Вы всех переполошили. Вы внесли сомнения в стройные рассуждения Никиты. Скоро это выльется наружу. Что-нибудь пронюхают СМИ. Тем более возле Никиты эта журналистка Барон вертится постоянно… В моем случае даже дым без огня крайне вреден и недопустим.
— И поэтому вы нас похищаете? Чтобы было тихо? — не понимаю я. — Странно… А моя охрана?
— А что с вашей охраной? — вежливо интересуется Виноградов.
— Вы разоружили ее. Уложили лицом на асфальт пятерых охранников. Наружные камеры всё записали. Как вы это скроете? Мой Виктор Сергеевич… — пытаюсь доходчиво объяснить я, но меня перебивают.
— Войди! — кричит Николай Игоревич.
Дверь в кабинет открывается — и на пороге появляется Аркадий Сергеевич. Он вежливо склоняется в приветственном поклоне. Он в другом костюме, черном, таком же великолепном, как и все предыдущие, сидящем изумительно элегантно.
Я не успеваю спрятать пораженного выражения лица, поэтому и не стараюсь казаться равнодушной.
— Валерия Ильинична! — мягко окликает меня начальник охраны моего отца. — Надеюсь, у вас всё в порядке?
Впервые в жизни мне хочется выкрикнуть в лицо другого человека странное слово «предатель!», так я разочарована и раздавлена.
— Виктор Сергеевич? — тихо спрашиваю я Аркадия Сергеевича.
— С ним всё в полном порядке! — уверяет меня мужчина.
— Он… как и вы… он с вами? — выстраиваю я цепочку из слов, не сумев соединить их в предложение.
— С ним всё в порядке, — повторяется Аркадий Сергеевич. — Ваш отец, Никита Алексеевич, Ада Николаевна и Андрей Николаевич уверены в том, что вы с подругами уехали, чтобы спрятаться от Никиты Алексеевича, продолжающего вас преследовать. Пару часов назад вы написали и отправили Илье Романовичу сообщение об этом. Он поручил мне вас охранять. Что я и делаю.
— Спасибо! — кивком благодарит Аркадия Сергеевича хозяин дома, и охранник-пижон-предатель выходит.
— Мне нужны гарантии вашего молчания, вашего невмешательства в старые дела нашего круга. Мне нужна ваша помощь в обуздании Никиты, если у него сорвет предохранители, — монотонно, безэмоционально внушает мне Виноградов, словно проводит сеанс психологической реабилитации. — У вас ведь нет причин желать мне зла? Вас никак не задевает моя карьера? Мои дела? Я не имею никакого отношения к делу Ковалевских, к смерти Алексея Верещагина. Ваш нездоровый интерес к старым историям напугал Тасю, Таисию Петровну. Озадачил Илью. Возбудил Никиту. До вашего появления всех всё устраивало.
— Не всех. Не всё, — не соглашаюсь я с Виноградовым. — Никиту не устраивало. Ничего. Он решил мстить моему отцу. И вы, по-моему, у него в чести не были, как и собственная мать.
— Вы заставляете меня повторяться, — устало вздыхает Николай Игоревич, взглянув на наручные часы, но не раздражается, а терпеливо, вежливо продолжает. — Никита — представитель серьезного бизнеса. Он не станет рушить всё, что создавал его отец и он сам.
Поскольку я просто смотрю на него, не перебивая и не задавая больше никаких вопросов, Виноградов продолжает, словно уговаривает в общем-то послушного, но внезапно заупрямившегося ребенка, делая это несколько снисходительно:
