Я вспоминаю, как нам, девчонкам, бабушка Вари, Елизавета Васильевна, рассказывала о том, что сила женщины и всего ее рода заключается в волосах, как издревле считалось на Руси. Чем гуще и длиннее волосы женщины, тем род богаче и сильнее.
— Думаете, почему женщина косы плетет? — мягко улыбаясь, спрашивала нас, притихших подростков, баба Лиза. — Длинная коса закрывает позвоночник с его энергетическими точками. И плетут ее из трех частей: тело, душа и дух. Незамужняя с одной косой гуляет, а замужняя уже с двумя. Одна коса для мира, вторая для мужа. Именно он косы жены перед сном и должен распускать. Только ему и можно.
— Да. Мне очень нравится эта картина, — отвечаю я молодому человеку, почувствовав прилив доброты от теплых воспоминаний, приветливо улыбаюсь.
— Прогуляемся вместе? — с надеждой спрашивает он, оглядываясь с опаской на мою охрану и, не удержавшись, добавляя саркастически. — Твой Верещагин охраняет тебя, как Кощей сундук. Сам-то где? Преумножает богатства?
— Скорее всего, — отвечаю я уклончиво и соглашаюсь. — Прогуляемся.
Аркадий Сергеевич забирает из моих рук бокал розового брюта, и мы с Андреем подходим ближе к понравившейся мне картине.
— Она самая живая из всех, — говорю я спутнику. — Несмотря на то, что самая мертвая.
Встречаюсь с его голубыми добрыми глазами, которые светятся каким-то особенным удовольствием:
— Значит, вы будете голосовать за эту картину?
— Будет голосование? — удивляюсь я. — Я думала, что Николай Игоревич сам выберет… Или с вами…
— Без меня, — быстро отвечает Андрей. — Есть причина, по которой я не участвую в выборе. Это сделают зрители.
Мы медленно бродим по залам, рассматривая картины и обсуждая их. Перед портретом маленькой девочки с большими серыми глазами и глубоким взрослым взглядом Андрей останавливается.
— Она напоминает тебя, Лера, — в голосе молодого человека радостное удивление.
— Если только цветом глаз, — сомневаюсь я, внимательно рассмотрев детский портрет.
— Не только, — спорит Андрей, — Еще сам взгляд. Он пробирает до дрожи. У меня с первой встречи впечатление, что ты всё обо всех знаешь, но это знание тебя не радует, а тяготит.
— Возможно, ты и прав, — неожиданно и для самой себя соглашаюсь я. — И сразу могу предупредить тебя, что из нашего общения не вырастет дружба или что-то другое. Мне жаль, если ты этого не понимаешь и на что-то рассчитываешь.
— Я умнее, чем кажусь на первый взгляд, — грустно смеется Андрей Виноградов, но отчетливо видно, что он расстроился. — Я это понимаю.
— Замечательно, — киваю я. — Рада, что это так.
— Тебя не впечатляют мои скромные комплименты? Или отталкивает мой возраст? — вдруг сердится Андрей, привлекая сердитым выражением лица внимание всех, кто за нами наблюдает, в том числе и моей охраны.
— Валерия Ильинична? — строго предупредительно ко мне обращается Виктор Сергеевич, но пристально и укоризненно смотрит на моего собеседника. — Что-нибудь хотите? Воды? Сока? Шампанского?
Свободы. Так я должна ответить, но молчу, просто снисходительно улыбаюсь Андрею.
— Он одержим тобой, — вдруг сердито говорит Андрей, глядя куда-то за мое плечо. — Я это и вижу, и чувствую. Это ненормально даже для мужа.
Судя по тому, что совсем близко ко мне встали оба охранника да еще двое взялись откуда-то и застыли неподалеку, даже не делая вид, что разглядывают картины, появилась опасность для меня. И ею может быть только Верещагин.
Через пару секунд я вижу его. Он появляется в этом зале, третьем из пяти, в сопровождении Риты и Таисии Петровны. Большой и обманчиво спокойный. Серый костюм в серебряную полоску, темно-серая рубашка, цвет которой напоминает цвет моего платья. Потемневшими карими глазами он медленно обводит зал, и я нарочно позволяю ему встретиться со мной взглядом. Он тут же чудовищно давит на меня этим взглядом, игнорируя то, что говорят ему подруга и мать. Почти облучая, сканирует меня, мое тело, лицо. Потом усмехается, увидев количество моих охранников, делает это снисходительно. С такой усмешкой опытный охотник смотрит на уже загнанного в ловушку раненого зверя.
Это чувство превосходства, так открыто мне демонстрируемое, честно говоря, удивляет. На что он надеется теперь, когда я всё-таки ушла от него к отцу? Или это очередной блеф, спектакль, рассчитанный на трусость зрителей?
— Лера! — в очередной раз подошедший ко мне отец бодр и подтянут. — Сейчас ужин для части приглашенных и аукцион. Ты так и не созрела до интервью?
— Не созрела, — категорично отвечаю я и вспоминаю, как в детстве была разочарована оскоминой от незрелой груши, которую я попробовала, несмотря на предостережение матери. Неприятное ощущение на языке и нёбе долго не проходило. Сейчас отец скривился точно так же, как и я тогда, но мгновенно взял себя в руки:
— Хорошо! Обойдемся фото! Ты прекрасна, дорогая!
— Гости заранее распределены по столикам, — сообщает чем-то чрезвычайно довольный Андрей со знанием дела, взяв меня за локоть, который я не вырываю, потому что увидела напряженно сжатые челюсти Верещагина. — И за это отвечал я.
— И это значит? — вздыхаю я.
