Таисия Петровна заметно бледнеет, Рита контрастно ей краснеет, а Верещагин напрягается, жестом соглашаясь с выбором горячего: с предложенным официантом говяжьим стейком с кровью.
— Твоя наивность даже умиляет, — жестко говорит его Чванство, надрезая стейк, и я вижу кровяной соус, сочащийся из ломтика мяса. — Смерть матери Андрея и Ады — страшное горе, не менее страшное, чем смерть любого другого родного человека.
Верещагин не произносит ни слова о своем отце, но я прекрасно понимаю, о ком он говорит сейчас.
— Лилия Павловна умерла, к сожалению, через несколько недель после того, как родила Аду, — совершенно равнодушно продолжает его Кичливость. — Она была больна давно. Ее убили не роды, а неизлечимая болезнь, которая прогрессировала с огромной скоростью из-за перенесенной беременности и состоявшихся родов. Это было ее решение — рожать второго ребенка. Это был ее осознанный выбор.
Я понимаю, что хочет сказать этим Верещагин. Смерть матери Андрея — трагическая закономерность, которую нельзя было исправить. Смерть его отца — преступление моего отца и отца Андрея. И еще матери Верещагина. И они за это еще не заплатили. Понимаю, но не соглашаюсь:
— Ее выбор был не в том, чтобы умереть, — возражаю я его Гордыне и осознанно рискую еще больше. — Ее выбор был в том, чтобы дать жизнь дочери. А когда взрослый человек, здоровый и дееспособный, принимает решение уйти из жизни, перестав бороться с людьми и обстоятельствами, то это тоже его выбор, его решение.
Рука Верещагина, держащая столовый нож, слегка вздрагивает, когда он отвечает мне, опалив холодом презрения, возвращая мне мои же слова:
— Здорового и дееспособного могут так раздавить люди и обстоятельства, что он предпочтет смерть такой жизни. Предательство любви и дружбы — худшее из преступлений.
Открыто смотрю в его каменное красивое лицо, выражающее усталость и агрессию одновременно, и говорю то, что думаю:
— Это если были любовь и дружба. Их могло и не быть с самого начала.
Его Фанаберистость мгновенно, прямо на моих глазах, превращается в его Растерянность, потом за эти же мгновения становится его Превосходством, которое говорит:
— Тогда это еще и обман. Подлый обман.
Таисия Петровна шумно, дергано выдыхает. Рита заинтересованно прислушивается. Елена Барон хищно наблюдает, но не за нами и нашим разговором, а за работой коллег с федерального канала. Успокоившаяся Екатерина спокойно ужинает, время от времени бросая на всех насмешливо высокомерный взгляд. Теперь мне кажется, что из всех представительниц курятника, она самый подходящий его Гонору экземпляр. Прямо вторая туфелька в паре.
Ужин и аукцион подходят к концу. С каждой минутой растет и напряжение Верещагина. Уголки моих губ растягиваются в легкой улыбке. Как быстро я подсела на такой вид получения удовлетворения… Кто бы мне сказал об этом всего лишь месяц назад…
Съемки, аукцион, ужин, испытание моего терпения закончены. Ко мне наклоняется Аркадий Сергеевич и шепотом просит:
— Держитесь меня, пожалуйста. У Виктора срочное дело. Его не будет некоторое время.
— Поговорим? — спрашивает меня встающий из-за стола Верещагин и жестко берет за локоть, пытаясь помочь встать.
— Добрый вечер, дамы! — возле нашего стола появляется отец. — Лера! Сейчас едем к Виноградовым. Иди в машину.
В течение пары минут Вяземский и Верещагин ведут поединок твердых взглядов, в котором не выявляется победитель, поскольку Рита громко спрашивает, отвлекая их обоих:
— Мы тоже?
— Конечно, дорогая! — теперь рядом и сам Виноградов. Его сын и дочь. — Все вы, красавицы! Никита, конечно, тоже.
С усилием освобождаю свой локоть от жесткого захвата и разворачиваюсь к Андрею, беря его под руку.
— Картина прекрасна! Поздравляю с покупкой!
— Спасибо! — Андрей берет мою руку и целует, перевернув вверх ладонью, прижав свои губы к ней на непозволительно долгое время. Поцелуй руки из этикетного жеста превращается в интимное событие на глазах зрителей.
Руку не вырываю — поднимаю глаза на окружающих. Интересно… Его поступок шокирует всех. И Николая Игоревича, который морщится досадливо. И моего отца, который пренебрежительно закатывает глаза. И Аду, которая кусает губы, нещадно портя только что подправленный слой розовой помады. И Таисию Петровну, которая нервно смотрит на друзей своего покойного мужа и теребит ручку дамской сумочки. И Елену, не скрывающую неприязни ко мне. И Екатерину, пораженно задумавшуюся над происходящим. Эта курочка многие события в курятнике просто пропустила и теперь семимильными шагами пытается наверстать упущенное. И Риту, которая замерла в испуганном ожидании реакции Верещагина, но поддерживающе мне улыбающуюся.
Верещагин негромко, но твердо говорит Андрею:
— То, что дуэли отменены, тебя не спасет, мой… друг.
— Выбирай место, время и оружие! — шутит Андрей, оторвавшись от моей ладони. В его голубых глазах нет и тени шутки, которая ситуативно заложена в слова.
— На берегу моего нового пруда. На рассвете. Шпага. Рапира. Сабля. На твое усмотрение! — резко отвечает Верещагин, неприятно улыбаясь.
