В одном черном-черном лесу был черный-черный дом. В этом черном-черном доме была черная-черная комната. В черной-черной комнате стоял черный-черный стол. На этом черном-черном столе стоял черный-черный гроб. Из этого черного-черного гроба выскакивала черная-черная рука: «Отдай мое сердце!!!»
Я не отдам этому черному человеку свое сердце. Даже от страха.
— У тебя в сумочке, в кармане плаща есть несколько новых симок. Вставишь, когда сможешь, — просит Игорь, с окаменевшим лицом провожая меня за ворота, где уже стоит Верещагинский Ауди.
В автомобиле только Виктор Сергеевич, который выходит из-за руля и, вежливо кивнув, молча открывает мне заднюю дверь.
— Всё будет хорошо! — подмигивает мне Игорь, и я уезжаю.
Почти час мы едем молча, потом Виктор Сергеевич говорит:
— Валерия Ильинична! Метров через пятьсот дорогу в неположенном месте будет перебегать человек. Я совершу резкий маневр. Когда машина встанет, и сработают подушки безопасности, вашу дверь откроет человек. Он будет в строгом коричневом костюме с веселым галстуком-бабочкой. Идите с ним спокойно. Он отвезет вас к отцу.
— Веселым? — единственное, что приходит мне в голову переспросить.
— Рад, что остальное вас не напрягает, — улыбается мне Виктор Сергеевич. — Проверьте, хорошо ли вы пристегнуты, и ничего не бойтесь. Я в молодости каскадером на киностудии подрабатывал.
— Можно посмотреть фильмы с вашим участием? — нервно смеясь, спрашиваю я.
— Я подготовлю для вас список, — снова улыбается он. — А теперь приготовьтесь!
— Подождите! — кричу я. — Ваня!
— С ним всё хорошо! Его никто не тронет! — последние слова Виктора Сергеевича перед аварией.
Галстук-бабочка, действительно, веселый. Он чудовищно безвкусно смотрится на фоне стильного коричневого коллекционного костюма-тройки и белоснежной рубашки.
— Почему именно такой галстук? — спрашиваю я пожилого мужчину в возрасте моего отца, когда он, аккуратно поддерживая меня за локоть, помогает выйти из попавшей в аварию машины и быстро ведет к одному из трех черных автомобилей, усаживая меня внутрь той, что стоит посередине.
— Виктор… Виктор Сергеевич сказал, что женщине в состоянии шока бесполезно говорить какие-то слова, — объясняет импозантный мужчина. — Нужна яркая деталь, которая ее отвлечет. Вот я и придумал этот галстук.
— Понятно… — бормочу я, совершенно ничего не соображая. — А с Виктором Сергеевичем всё в порядке?
— Конечно! — ласково успокаивает меня странный мужчина в странном галстуке. — Всё рассчитано до секунды. Мы даже порепетировать успели.
— А вы? — никак не могу сформулировать вопрос, но мужчина сам догадывается о том, что я хочу спросить.
— Аркадий Сергеевич, — церемонно представляется он. — Ваш покорный слуга!
— Мы едем к отцу? — наконец, я вспоминаю второй главный вопрос.
— Да, Валерия Ильинична, скоро вы будете дома.
Странно… За этот месяц я не научилась считать отцовский дом домом.
Отец ждет меня на первом этаже, меряя шагами огромную гостиную. Это признак крайнего волнения, проявление которого я вижу впервые.
— Лера! — отец обнимает меня, но не крепко, а очень осторожно. — У тебя нет травм? Порезов?
— Нет, — успокаиваю его я. — Что с Виктором Сергеевичем?
— В больнице, — отвечает отец, но тут же успокаивает меня. — С ним всё в абсолютном порядке. Заработал законный выходной. Завтра выпишут.
Мысленно ставлю крестик: выяснить всё-таки настоящую роль Виктора Сергеевича в этой драматической комедии или комедийной драме. И на кого, в конце концов, он работает?
— Что теперь будет с Верещагиным? — спрашиваю я, вглядываясь в отцовские глаза.
— Что-нибудь да будет… — уклончиво отвечает отец. — Тебя не должно это волновать, Лера!
— Он мой муж, — напоминаю я.
Отец морщится, как от зубной боли:
— И это я исправлю в ближайшие дни.
— Ты уже что-то исправил? — устало спрашиваю я, садясь в кресло. — Почему нельзя было забрать меня от Верещагина раньше? Зачем я была с ним несколько дней?
— Не зачем, а почему, — не менее устало отвечает отец, и, приглядевшись, я вижу и темные круги под глазами, и более глубокие морщинки на переносице. — У него был рычаг давления на меня. Теперь этого рычага нет.
Поняв, что бизнесмен Вяземский не станет рассказывать мне суть происходящего между ним и бизнесменом Верещагиным, я встаю, чтобы уйти к себе.
— Завтра прием, — напоминает отец. — Будет телевидение. Обо мне снимают документальный фильм. Мне важно твое добровольное участие в мероприятии.
— Телевидение? Фильм? — переспрашиваю я. — Ты собрался в политику?
— Нет! — отец даже смеется. — Лет десять назад еще поразмыслил бы над этим предложением, а сейчас — нет. В политику идет Коля. Николай Игоревич Виноградов. Я его деловой партнер.
— Что от меня требуется? — по-деловому интересуюсь я.
— Быть собой. Очаровать. Восхитить. Запомниться, — перечисляет довольный отец.
— Кого и кому? — уточняю я. — Кого очаровать? Кого восхитить? Кому запомниться?
— Всем! — отвечает отец и вдруг недобро улыбается. — Но особенно… Верещагину.
