— И это значит, что ты сидишь за столом с моей семьей и парочкой самых важных гостей, — очень гордится собой сын Виноградова.
— Это особенно радует, — улыбаюсь я до боли в скулах и беру его под руку.
На лице у Верещагина обещание легкой смерти. «Я не буду тебя мучить, — говорит оно, — убью быстро, по старой дружбе».
Когда мы перемещаемся в зал, предназначенный для ужина и аукциона, выясняется некоторая странность.
— На этих местах должны сидеть мы с тобой! — шепотом, чтобы не привлекать ничье внимание, восклицает Андрей, кивком показывая мне на пожилую пару, сидящую за центральным овальным столиком, рассчитанным на десять человек. — Номера шесть и семь, проверь свой пригласительный!
Я достаю из клатча картонку и отдаю Андрею.
— Ничего не понимаю, — бормочет он, читая текст. — Так… Приглашаем вас, Князева Валерия Ильинична, … ужин… аукцион… место за столиком номер… Почему пятнадцать?
— Рассаживаемся! — торопит нас по-голливудски улыбающийся Николай Игоревич. — Сейчас запись моей речи будет!
— Я провожу вас, — Виктор Сергеевич приглашает меня начать движение, чтобы уступить место в проходе между столами оператору с огромной телевизионной камерой.
Охранник провожает меня к другому столу.
— Пожалуйста! Вот место пятнадцатое! — вежливо говорит он, отодвигая стул с высокой спинкой.
— Я сделаю это сам! — оттесняет его… Верещагин, подошедший к нам, и добавляет, насмехаясь. — У меня же четырнадцатое.
Николай Игоревич уже выходит к небольшой трибуне. Мой отец сверлит меня и Верещагина горящим взглядом, который гасит огромным усилием воли. Андрей откровенно расстроен. Хорошенькая Ада в длинном зеленом платье с разрезом на бедре не понимает, что происходит. Ее милое личико терзают муки сомнения: она рада, что я не сижу за столом с ее семьей, но огорчена тем, что я возле Верещагина.
Единственный, кто по-настоящему доволен происходящим, конечно, Верещагин. По его холеному лицу разлились и торжество, и превосходство, и презрение. Он позволяет увидеть эти эмоции всем, кто не отрывает от нас глаз. В течение пяти минут наш столик на шестерых заполнен гостями. Это Рита, Таисия Петровна, Елена Барон и…
Наконец-то! Вот и встретились! Екатерина Воронина. У нее потрясающая фигура, великолепная осанка и чудовищная улыбка-оскал. Улыбка отвергнутой женщины. Интересно, если я сейчас наклонюсь к ней и скажу, что она может забирать Верещагина себе со всеми потрохами, то что она сделает или ответит? Обнимет? Поцелует? Плюнет в лицо?
— Я так рада с вами познакомиться! — Екатерина лихорадочно, придирчиво строго осматривает меня, как мать гулёну-дочь после долгой разлуки. — Честно говоря, по фотографиям я решила, что это просто ретушь.
— И я рада! — честно отвечаю я и из вредности, которой никогда в себе не замечала, добавляю. — Все так ошибаются. Потом расстраиваются.
Пока Екатерина, ошарашенно распахнув глаза, раздумывает, обнять, поцеловать или плюнуть, я здороваюсь с Маргаритой Ковалевской.
— Привет! — Рита машет мне ладошкой. — Я скучала по тебе!
Елена Барон ничего не говорит мне, даже не здоровается. Она в великолепном красном брючном костюме, макияж яркий, вечерний, призывно красные губы рисуют дежурную улыбку для всех скопом.
— Ты неотразима! — шепчет, наклонившись к моему уху, Верещагин и добавляет, усмехнувшись в это же ухо. — Рядом со мной ты смотришься…
— Зависимой? — подсказываю я в его ухо, тут же почувствовав легкую дрожь его мощного тела.
— Хотелось бы… — нагло усмехаясь, отвечает Никита и снова шепчет, чтобы не услышали сидящие с нами за одним столом. — Зависимая, плененная, подчиняющаяся, покорная…
Каждое из этих слов в отдельности и все они вместе должны были бы меня, по его версии, смутить, но не смутили. Верещагин не представляет себе уровня моей закалки и продолжительности ее срока.
— Ты путаешь меня с представителями твоего (хочу сказать «гарема», но удается подобрать более точное слово) курятника, — с наслаждением хамлю я, получая почти физическое удовольствие от гневного огонька в злых карих глазах.
Мне было семь лет, когда я нашла маму сидящей на полу кухни, тихо рыдающей, если так можно выразиться, и так же тихо стонущей.
— Лера! — испугалась мама, глядя на меня сквозь спутанные тонкие волосы и икая от неожиданности. — Ты же у бабушки должна ночевать…
— Мы перенесли ночевку, — растерянно ответила я. — У бабушки давление, она меня домой отправила… А что случилось?
Прошло уже двадцать три года, но я помню наш диалог дословно, хотя никогда не прокручиваю его в памяти. Чем громче и нервознее говорила тогда мама, тем спокойнее и тише реагировала я.
— Твой отец уехал! Совсем! От меня! Сказал, что заберет тебя с собой!
— Мама. Я останусь с тобой. Не плачь.
— Тебе будет лучше с ним! Он сможет дать тебе всё, что тебе только захочется!
— Мне будет лучше с тобой. Мне ничего не надо.
— Я ему не пара! Он стыдится меня!
— Я горжусь тобой и люблю тебя. Мы будем жить вдвоем.
