— Я ее уже потратил, — хмурится Верещагин, наматывая мои волосы на руку. — Давно.
— Хочешь утащить в пещеру? — желчно интересуюсь я, дернув головой, плененной жестким захватом. — На эту прическу потрачен час жизни и довольно солидная сумма.
— Я отдам и то, и другое, — обещает Никита, ожидаемо целуя меня.
Теплые терпкие губы со вкусом виски и табака нежно прижимаются к моим, поджатым и пресным. Верещагин на пару секунд отстраняется, чтобы еще раз всмотреться в мое лицо, потом прижимается снова, терпеливо раскрывая и возрождая к жизни мои мертвые губы, становясь всё более настойчивыми.
— Не ответишь? — спрашивает тяжело дышащий мужчина, прислонившись лбом к моему лбу.
— Нет, — говорю я, пытаясь отстраниться, но он мне не дает этого сделать, продолжая попытки вызвать отклик хотя бы в виде трепета.
Проходит несколько томительных минут, и в тот момент, когда я чувствую, что тело тридцатилетней одинокой женщины уже готово отдельно от мозга сдаться этим рукам и губам, сдается он.
— Такое впечатление, что ты тренировалась! — горько усмехнувшись, бросает мне Верещагин, ссаживая меня на диван и резко вставая.
— Чтобы что? — выдыхаю я, мысленно благодаря «мужа» за нетерпеливость.
— Чтобы ставить мужчин на место! — рычит Верещагин, отходя к окну.
Поскольку я не отвечаю, Никита спрашивает:
— Что молчишь?
— Ты сердишься, когда я упоминаю свой опыт общения с мужчинами, — напоминаю я.
Верещагин чертыхается. Я достаю телефон из сумочки, чтобы позвонить отцу, но связи нет.
— Странно… — бормочу я, встав и передвигаясь по комнате, чтобы поймать сеть. — Где есть связь? На улице?
— Нигде, — на каменном лице Верещагина живыми кажутся только глаза. — Ни в доме, ни на участке по всему периметру.
— Так бывает? — сомневаюсь я. — Мы же не на болотах и не в глухом лесу, а в пределах города.
Верещагин продолжает молчать, и я догадываюсь:
— Ты глушишь сигнал?
— Да, — спокойно отвечает он. — Иначе нам не дадут поговорить.
Я отхожу к окну и молча долго смотрю на уже темный двор, дорожки которого подсвечены теплым желтым огнем садовых фонарей.
— Говори, — негромко предлагаю я.
Верещагин подходит сзади и кладет тяжелые ладони на мои плечи.
— Давай попробуем жить вместе по-настоящему. Как муж и жена, — предлагает мужчина моему напряженному затылку.
— Бред! — отвечаю я, не оборачиваясь. — Не сработал план А, пытаешься запустить план Б?
— Естественно, — настойчиво нетерпеливые мужские губы нежными лепестками касаются косточки за левым ухом.
— Надеешься на получение моего наследства? — устало ухмыляюсь я. — Реально веришь в такую возможность?
— Это слишком далекий путь. Твой отец крепок и силен. Ждать его смерти глупо и долго, — от такой откровенности мне становится не по себе. — Само наличие меня в качестве твоего мужа и его зятя уже достаточное наказание для него.
Медленно разворачиваюсь к нему лицом и спокойно отвечаю на его слова:
— Ты не просто одержим местью. Ты болен. Это я тебе как врач говорю. Пора прекратить все эти игры. Ты давно заигрался.
— Эмоционально вжился в образ, — темно-карие глаза Верещагина горят черными угольками. — Продуктивно и перспективно получилось. Сегодня я видел, как все мужчины в зале смотрели только на тебя.
Никита стоит близко-близко, согревая дыханием мой висок и говоря:
— Фантазируя в отношении объекта игры, я чувствую свою власть над ним.
— Эта власть иллюзорна. И она лишь в твоей голове, — мягко отстраняюсь я. — Твоя игра — способ ухода от реальности. Это форма обхода запретов, которые ты не можешь преодолеть по-настоящему. По сути, ты сам себе наносишь психологическую травму.
— Тебе жаль меня? — сухие горячие губы начинают рисовать дыханием мои брови. — Не хочешь пожалеть и приласкать?
— Жалость унизительна и губительна, особенно в твоем случае, — наше дыхание переплетается, и я уже не понимаю, сама ли я дышу, или он дышит вместо меня.
— Я тоже так думал, — до соединения губ в поцелуе остались миллиметры. — Бесился от невозможности объяснить самому себе. А потом вдруг понял, что важно другое.
— И что же? — не могу удержать вопроса и задаю его.
— Потребность. В тебе, — Верещагин отстраняется, не пройдя последние миллиметры. — Она сильнее, чем в еде и воздухе.
— Иллюзия, — упрямо настаиваю я. — Значит, ты не хочешь ни есть, ни дышать. Или так привык к тому, что ешь и дышишь, что готов обойтись без этого. И это ошибка. Причем фатальная.
— А если нет? — он, наконец, целует меня, не отпуская долго, несколько минут, потом неприязненно говорит. — У меня такое ощущение, что я тебя насилую…
— Ты не далек от истины, — тут же отвечаю я, стремясь задеть его как можно сильнее. — В этой игре участвуют двое. А ты играешь один.
Верещагин отпускает меня, делает шаг назад, но возвращается и ощутимо больно впивается сильными пальцами в плечи. Не выдержав, морщусь, но он не понимает почему:
— Что со мной не так? — почти кричит он. — Чем я хуже всех предыдущих твоих мужчин? Некрасивее? Беднее? Проще?
— Глупее, — сознательно хамлю я, вызывая новую гримасу отвращения на мужественном красивом лице. — Умный мужчина понимает, что ему отказали, с первого раза.
