– Ты сначала заработай. А то только и слышишь: «Дай, дай!» Этой сапожки, этому мопед. И у тебя вроде желания имеются…
– Имеются, – говорит отец. – Давно пора подвесной мотор купить.
– Где же ты на всё это деньги возьмёшь?
– Так корову-то мы продадим.
– А навоз я с твоего мотора буду брать?
– Огорода не будет, так и навоз не нужен. Посади там лучок всякий, редиску, огурцы – и хватит.
– Понятно, – говорит мать. – О закуске ты беспокоишься. Если уж ты так переломиться боишься, то мы и сами вскопаем. Верно, Витёк?
Я стою и думаю: за кого же мне сейчас быть? Огород не копать – это очень хорошо. Но тогда получается, что я против матери. Если копать, то я против отца. Он долго сердиться не умеет, а мать надолго запомнит. Не видать мне тогда мопеда, потому что деньги всегда у неё, а отцу она выдаёт только на баню и на папиросы.
– Ладно, – говорю, – вскопаем.
– Вот так, – говорит мать. – А у меня тоже желания имеются. Сейчас стиральные машины привезли, в кредит продают.
– А мне-то что, – пожимает отец плечами. – Давай покупай. Будем жить как в сказке. Знаешь: «Жил старик со своею старухой у синего моря»? И была у старухи стиральная машина…
– И куплю, – говорит мать. – У меня и деньги есть.
– Где ж ты взяла?
– А накопила.
Людка весь этот разговор слушала молча, а тут как взвоет:
– А сапожки?!
Я молчу, а сам соображаю: мопед ведь тоже можно в кредит купить. Если каждый месяц по десятке выплачивать, то это не так заметно.
Молча взял я лопату и пошёл в огород.
Минут через десять пришёл отец.
– Давай, – говорит, – для матери стиральную машину выкапывать. Но это уж точно – в последний раз.
– Ты и в прошлом году так говорил.
Отец рассердился:
– А ты не лезь, когда старшие спорят. Твоё дело – молчать.
– И копать, – говорю.
– Правильно, и копать, если мать приказывает.
– А нам в школе объясняли, что у нас все равны. Что-то незаметно, что все равны. Колька будет на мопеде кататься, а я буду копать.
Отец засмеялся:
– Я своих слов обратно не беру. Будет тебе мопед, если без троек кончишь.
– В кредит?
– Быстро ты соображаешь, – ответил отец. – Идея-то не твоя. Но идея хорошая. Я думаю, можно и мопед, и мотор купить. И даже машину ей. Рублей по тридцать в месяц придётся выплачивать. А картошка у нас своя и молоко своё… Может, и права мать: не стоит в этом году корову продавать?
– А в будущем? – спрашиваю я.
– Продам, – говорит отец. – И картошку сажать не будем. Если, конечно, матери цветной телевизор не потребуется, тебе – «жигули», а Людке – шуба меховая.
Ещё три вечера мы с отцом копали. А Колька, оказывается, на мопеде не катался, его в тот же день, что и меня, выгнали на огород.
Вот так и получается, что день длинный, а времени не хватает. Только через неделю покрасили лодку. Иллариона Колька больше не звал, и он не приходил. Работали мы вдвоём, потому что Батон заболел. Он тоже огород вскапывал. Батон долго работать не может, ему нужно, чтобы всё быстро было. Так торопился, что натёр себе на ладони мозоль. А потом взял и прогрыз эту мозоль. Грязь, может, попала с земли, и рука у него распухла. Его повезли в Приморск и там сделали ему уколы и перевязали руку. Как он в Приморске уколы терпел – не знаю. Зато знаю, как здесь.
Вечером Батон пришёл к нам во двор и ходит около дома. Я его увидел:
– Ты чего?
– Я не к тебе, я к Пал Григорьичу.
– Зачем он тебе?
– А вот, – говорит Батон и вынимает из кармана запаянные стеклянные пузырьки. – Велели каждый вечер уколы делать, а то, говорят, заражение будет. Мне уколы и мне же ещё пузырьки носить! Просто нахальство какое-то! Может, их выбросить? А может, Пал Григорьича дома нет?
А мне жутко интересно стало посмотреть, как Батон уколы терпит.
– Нет, – говорю, – нет, Батончик, он как раз дома. Идём вместе?
Зашли мы к Пал Григорьичу, Батон ему пузырьки показывает.
– Знаю, – говорит Пал Григорьич, – мне уже звонили. Давай сюда ампулы.
Пал Григорьич достал из шкафчика большой шприц, туда, наверное, целый стакан войдёт.
Батон как заверещит:
– А там был не такой, не такой!
– Это для лошадей, – говорит Пал Григорьич. – Хочу просто, чтобы ты знал: будешь ещё мозоли грызть, буду таким колоть. А пока можно человеческим.
Достал Пал Григорьич другой шприц, поменьше.
– Может, это для взрослых? – спрашивает Батон. – А для детей у вас нету?
– Как колоть, так вы дети, а грубиянничать – взрослые. Спускай штаны.
– А зачем? – спрашивает Батон.
– Долго я ещё с тобой буду разговаривать?
– У меня не расстёгивается.
– Ничего, сейчас расстегнётся.
Пал Григорьич подтянул Батона к себе, расстегнул ему пояс и положил Батона на диван. Потом вынул шприц из кипятильника, отломал у ампулы головку и стал набирать лекарство. Батон лежит на животе. Глаза у него круглые, как у совы, и он ногой дёргает.
– Не шевелись, – говорит Пал Григорьич. – Не так уж и страшно.
– У-у… – отвечает Батон. И ещё раз: – У-у-у…
– От этого не умирают, – говорит Пал Григорьич да как воткнёт шприц. Даже я зажмурился.
Батон как дёрнется.
– Тпррру! Сатана! – говорит Пал Григорьич и смеётся. – Вставай. Придёшь завтра в то же время.
Вышли мы с Батоном на крыльцо. Он трёт рукой по штанине.
