– Ты чего злишься, Мураш? Что вместо тебя Кольку выбрали?
– Почему вместо меня?
– Вообще-то, тебя нужно было начальником штаба.
Я ничего не ответил. Только подумал, что Батон жутко хороший парень. Зря я раньше не хотел, чтобы он с нами на лодке плавал.
Батон потянулся, зевнул и сказал сонным голосом:
– А вообще-то, Колька, наверное, лучше…
– Ты же только что говорил!.. – Я до того возмутился, что даже дышать стало трудно.
– Мало ли что говорил, – сказал Батон. – Колька всё-таки справедливый.
– А я несправедливый?!
– Ты тоже, – согласился Батон.
– Тогда почему Кольку?
– Да так просто… Как-то лучше… Орёшь больно много.
Нет, подумал я, Батон жуткий трепач. Его к лодке на километр нельзя было подпускать.
Батон поплёлся в кусты, принёс сушняку, разжёг костёр. Над водой потянул синий дым. Было тихо, и казалось, что мы совсем одни на всём побережье. У меня было такое настроение, как будто я никогда больше не увижу ни этой бухты, ни палаток, ни даже своей школы.
Мне стало так себя жалко, что даже на Батона я перестал злиться.
– Откуда доски? – спросил я Батона.
– А это для лодки. Ребята принесли от Евдокимыча. Он нам одолжил. А летом мы в совхозе отработаем и ему отдадим.
– Приходил Евдокимыч?
– Притащили, – фыркнул Батон. – Чуть ли не на руках принесли. Он даже ругался.
– Ну и что?
– Будет руководить. Мы обещали его в пионеры принять.
– Опять треплешься?
– Честно, – сказал Батон. – Девчонки ему галстук повязали и стали кричать, что он сразу помолодел. Он сначала сердился, а потом стал рассказывать, какой он был в молодости. А потом говорит: «Забирайте доски». Эти доски специально для лодки, он их два года сушил.
– А директор чего?
– Он с нами недолго был. Уехал с Лёхой в Приморск. Они у шефов чего-то будут выпрашивать для нашего клуба.
– Вовка, – сказал я, – а я ведь из клуба уйду.
– Ну и зря, самое интересное только начинается.
– Всё равно уйду.
– Куда уйдёшь? Мы ведь все здесь. Один будешь?
– Не знаю!
– Из-за того, что не выбрали?
– Не из-за этого.
Очень трудно было объяснить Батону, почему мне нужно уйти. В школе, например, там каждый сам за себя. Там я с любым поодиночке справлюсь. На одного крикну, другому просто скажу, третьего стукну… На меня хоть и обижаются и даже отпускают глупые шуточки, но почти всегда выходит по-моему. А вот когда выбирали начальника штаба, все были как будто вместе, а я один. Хоть они ничего не говорили, но я это чувствовал. Одному мне со всеми не справиться, и, значит, нужно уходить. Ведь если так дело пойдёт дальше, то надо мной даже Наташка начнёт командовать. У меня тоже есть гордость, даже побольше, чем у других. И не в том даже дело, что меня не выбрали. Я не могу быть один против всех. И не потому не могу, что вообще не могу, а потому, что сам не хочу.
Мы сидели с Батоном у костра, пока не зашло солнце, а когда стало прохладно, разошлись по разным палаткам.
Мы договорились спать по очереди. Первая была батонская. Но уснуть он не мог. Я слышал, как он шуршал в своей палатке.
Минут через десять Батон вполз ко мне:
– Мураш, не могу я один.
– Боишься, что ли?
– Вроде не боюсь. Только там что-то шуршит и у палатки кто-то ползает. А ещё кто-то топает…
– Пойди посмотри.
– Пойдём вместе.
Возле батонской палатки сидела кошка. Она нас увидела и замурлыкала.
– Это она топала? – спросил я.
Батон насупился.
– Киса, киса, – сказал он ласковым голосом, – иди сюда, я тебе молочка дам.
Услышав батонский голос, кошка полезла на сосну.
Мы вернулись в палатку, легли на один ватник, а вторым укрылись. Никто больше не топал. Было так тихо, что даже в голове звенело.
– Мураш, – прошептал Батон, – а мне отец завтра надаёт банок.
– Ты же привык.
– Привык-то привык, а всё равно надоело, – сказал Батон сонным голосом.
Рядом с палаткой засвиристел сверчок. Чтобы не заснуть, я стал считать его трели, но от этого как раз стали слипаться глаза.
– Вовка, – сказал я, – а может, мне не уходить из клуба?
Батон не ответил. Он сопел и что-то жевал во сне. Я закрыл глаза, на минуту задремал и сразу проснулся…
…И уже взошло солнце. В палатке всё стало жёлтым. Батон ночью стянул с меня ватник, и сейчас мне было холодно. На стенках палатки сидели пузатые комары. Насосались они за ночь нашей крови и теперь летать им было ни к чему.
Я выполз наружу. Солнце уже поднялось над соснами, и я определил время – часов семь.
Может, это смешно, но я никогда не видел такого моря и такого берега.
Обе лодки привалились друг к дружке и стояли как припаянные к воде. На моторе сидела чайка. Острова почему-то плавали в воздухе. Песок был жёлтым почти как палатки. Вода застыла ровней стекла; в ней отражалось небо с длинными розовыми облаками.
Сто лет я тут прожил, но только почему-то сегодня мне всё это жутко понравилось. «Красиво», – сказала бы, наверное, Наташка.
Я подошёл к воде, чтобы умыться, опустил руку и всё сразу испортил. От моей руки побежали волны; облака стали изгибаться на поверхности; чайка поднялась в воздух и заверещала так, будто её режут.
«Тебе обязательно нужно всё испортить», – сказала бы, наверное, Наташка.
