Ребята засмеялись, а Полянская покраснела. Наверное, она за воскресенье ещё больше в Стёпку влюбилась.
– Что ты не дошёл, мне известно. А вот почему не дошёл – объясни.
– Мы с Крыловым жуликов ловили.
Ребята ещё сильнее хохочут. Они-то Стёпку знают и никак не думают, что он – всерьёз. Даже Анна Наумовна губы прикусила, чтобы не засмеяться.
– Поймали?
– Поймали. Не самих жуликов, а фотографии… Но это всё равно. Лейтенант следователя вызовет.
Анна Наумовна нахмурилась:
– Ну вот что, Хокканен. Хватит мне этих лётчиков, художников, жуликов, лейтенантов, следователей…
– И орлов! Орлов! – кричат ребята.
– И орлов… Останешься после уроков на два часа. У меня будет с тобой последний разговор.
В это время открывается дверь и заглядывает учитель физкультуры.
– Хокканена и Крылова – к директору.
– Что там такое? – спрашивает Анна Наумовна.
– Понятия не имею. Пришёл кто-то из милиции.
Анна Наумовна даже побледнела:
– Мальчики, что вы натворили, говорите быстро.
А мы и сами напугались. Идём в кабинет, а у меня в ногах какие-то пузырики бегают. Анна Наумовна идёт с нами. Постучались. Смотрим, у стола сидит наш лейтенант. Директор карточки в руках вертит.
– A-а, сыщики, – говорит директор. – Ну что, Хокканен, зашили живот твоему брату?
Лейтенант смеётся. Вот уж действительно – ничего на свете скрыть нельзя.
Директор тоже смеётся:
– Вот товарищ лейтенант говорит: двое, из нашей школы… Мне сначала и невдомёк – кто это мог быть? Но как про живот услыхал, сразу догадался – Хокканен! А с ним и Крылов, конечно.
Директор протянул нам карточки, а там всё точно как было: лось и они с ружьями. Жалко только, что нас не видно. Надо было нам пораньше из кустов вылезти.
Анна Наумовна заглянула через моё плечо.
– Боже мой, какое варварство! Значит, вы действительно помогли задержать этих людей?
– Можно сказать – целиком их заслуга, – подтвердил лейтенант.
– Что же с ними теперь сделают?
– Судить будут. Я все материалы уже к следователю направил. Ребятишек в суд вызовут свидетелями, вы не пугайтесь.
– Теперь не испугаемся, – говорит директор.
И лейтенант ушёл. Оставил нам на память две фотографии.
Одну карточку Стёпка подарил Полянской, а другую мы приклеили к забору и расстреляли снежками.
Кассирша аэропорта приподнялась со стула. Перед окном кассы стоял мальчик лет двенадцати, в лётной канадке с капюшоном.
– Ты один хочешь лететь?
Мальчик кивнул.
– А откуда у тебя деньги?
Рука с деньгами выскользнула из окошка. Насторожённо глядя на кассиршу, мальчик начал пятиться к выходу.
– Подожди.
Мальчик метнулся к двери. Но в этот момент проход загородила широченная фигура лётчика.
– Задержите его!
Большая ладонь легла на плечо мальчика. Он рванулся. Ладонь легко, почти без усилия отстранила его от двери.
– В чём дело?
– Ах, это вы, Гога… Вот мальчик какой-то странный… Хочет один лететь. И деньги у него…
– Понятно, – сказал лётчик, – сейчас разберёмся.
Мальчик головой едва доставал до пояса высокого лётчика.
– Что же, будем молчать? – спросил лётчик. – Как зовут?
– Пусти!
– Не могу я тебя отпустить, – сказал лётчик. – Ты объясни сначала – куда летишь? Зачем? Может быть, я сам тебя повезу. Надо же мне знать. У нас порядок такой…
Задрав острый подбородок, мальчик смотрел на лётчика, и губы его дрожали.
– Пусти! Не ваше дело!
– Чистый хорёк! – засмеялась кассирша.
Лётчик сердито взглянул на кассиршу. Та покраснела.
– Идём, – сказал лётчик. – Поговорим по дороге.
Они шли вдоль ангаров, и рука лётчика по-прежнему лежала на плече мальчика.
– Ты из дома удрал, верно?
– Ну да ещё! – сказал мальчик.
– Тебя как зовут?
– Федя.
– В посёлке живёшь?
– В посёлке.
– А кто твой отец?
– У меня нет отца.
– А мать?..
– У меня нет мамы, – сказал мальчик. – Пусти. Больно!
– А ты не убежишь? Даёшь слово?
– Даю.
Лётчик остановился и убрал руку с плеча.
– Вот и хорошо, – сказал он. – Всегда лучше, чтобы честно…
И в эту секунду мальчик бросился к забору. Он с разбегу прыгнул, навалился животом на заострённые доски частокола, перекатился на ту сторону и побежал к Енисею, топча запылённые кустики картофельной ботвы.
Уже вечером лётчик шёл вдоль стоянки «шаврушек». Возле одной из машин он остановился, постучал носком сапога по дутику[18] и сказал вполголоса:
– Как дела, шавруха? Тебе не скучно одной?
Машина молчала.
– Ты никого здесь не видела?
Машина молчала.
– Ты не видела человека, который продал своё честное слово? – уже громче повторил лётчик и прислушался.
Но машина молчала, изо всех сил молчала!
– Ну?..
И вдруг «шаврушка» вздохнула протяжно и шумно:
– Пш-ш-фу-у…
– Давно бы так, – сказал лётчик. Он шагнул к борту и откинул крышку багажника. В тесном закутке, скрючившись, лежал мальчик с красным от напряжения лицом. Он задерживал дыхание больше минуты.
– Слушай, Федя, – сказал лётчик, – почему ты бегаешь и прячешься? Может быть, ты жулик?
– Сам ты жулик, – сказал мальчик и заплакал.
Лётчик подхватил его под мышки и поставил на землю.
– Я тебе не верю, – строго сказал он. – Ты слово продал. Может быть, ты и плачешь нарочно.
Федя перестал плакать.
– Не продал… – с вызовом сказал он.
– Почему же ты от меня убежал?
