Когда тётка вытирала полотенцем тарелки или стирала Федину рубаху, то с лица её не сходило выражение скорби и, как ни странно, тихой внутренней радости. Ей было приятно, что она мучается и что мучения эти видны всем, в том числе Богу и Феде. Тётка любила страдать и умела это делать…
– Может, она и не сестра маме? – сказал Федя лётчику. – Мама к ней не ходила. Она была весёлая… И фамилии у них разные.
Свесив ноги в канаву, они сидели у дороги на полпути к аэродрому.
– Чудачина ты, – отозвался лётчик. – У твоей мамы фамилия мужа.
– Папина?
– Да.
Федя опустил голову и зябко повёл плечами. Стало тихо. В этой тишине плыл далёкий, еле слышный звон. Он доносился сверху. Высоко над посёлком шла четвёрка самолётов с лихо заломленными назад крыльями. Они появились прямо из неба и растворились в небе, оставив после себя розовый пенистый след.
– Почему они у нас не садятся?
– Это военные машины, – сказал лётчик. – Знаешь, на какую высоту они забираются? Там небо уже не голубое, а тёмно-синее, и даже днём светят звёзды.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. – Лётчик поднялся, отряхнул брюки. – Ты приходи на аэродром, летать научу. Спросишь Гогу Сизова. Договорились?
– Приду, – сказал Федя.
Федю пускали всюду, даже в радиорубку. Его видели то в ремонтных мастерских, то в кабине тягача-буксировщика, то в учебном классе, где на стенах висели пропеллеры и разрезанные цилиндры на досках.
Но больше всего Федя любил полёты с Гогой.
В этих полётах Федя сидел на пилотском кресле, Гога – справа, пассажиром.
Федя сжимает ручку управления, ноги его лежат на педалях. Он слушает негромкие команды лётчика.
– Крен влево!
Ручка плавно идёт влево. Только ручка! Ноги замерли на педалях. Ни в коем случае нельзя качнуть педалями. Не вираж, а крен! Только ручка!..
– Выравнивай! – И сразу: – Правый вираж с набором высоты! Правая педаль… ручка на себя и чуть вправо… Ещё на себя! «Здо́рово! Молодец! Я молодец!..»
Федя косится на Гогу. Тот отрицательно покачивает головой.
– Ты свалил машину в штопор, – с огорчением говорит он.
Штопор! Вихляясь волчком, земля несётся навстречу самолёту. Она приближается с каждой секундой… Левая педаль утоплена до отказа. Ручка от себя или на себя? Постой, как же ручка?.. Кажется, так! Теперь хорошо! Хорошо? Снова взгляд направо.
– Какая была высота?
Федя, чувствуя неладное, на всякий случай прибавляет:
– Тысяча метров.
– Нет, – говорит Гога. – Высота была двести метров. Ты уже покойник.
– Я тороплюсь, когда ты командуешь, – говорит Федя. – Лучше я сам.
– Ну что ж, давай сам.
Короткое движение руки к щитку… Стартер… газ… ещё газ! Ручка на себя… ещё на себя. Всё точно, всё как нужно! Гога уже не хмурится. Значит, всё в порядке. Над головой плывут облака… Если не смотреть на поле и самолёты, стоящие на нём, то кажется, что «шаврушка» постепенно отрывается от земли и уходит в полёт. Спокойный горизонтальный полёт. Никаких виражей. Тут Федя не собьётся. Лёгкими покачиваниями педалей и ручки он выравнивает машину.
– Где мы? – Гога смеётся. Но теперь Федю не запутаешь.
– Какой ветер?
– Южный.
«Южный» – значит взлетали прямо на юг. Прошло минут пять…
– Внизу – Канготово!
Гога хохочет, показывая чуть ли не все тридцать два зуба. «Чего ему так смешно?»
Ещё через пять минут:
– Где мы?
– Под нами – Искуп.
Внезапно Гога приподнимается и, опершись руками о борт, выпрыгивает из машины на поле. Ну это уже свинство! На «шаврушках» летают без парашютов…
Федя встаёт с кресла и вытягивается, разминая ноющую спину.
– Ты уже покойник! – сердито говорит он. – Высота была двести метров. Ты разбился насмерть.
Вместо ответа Гога показывает на рукоятку тормоза. Она отведена до упора. Колёса схвачены намертво. Значит, не было никакого полёта. В лучшем случае «шаврушка», завывая от натуги, проползла на брюхе несколько метров.
Федя смотрит на тормоз и краснеет.
– Ну, довольно, – говорит Гога. – Идём в столовую.
И Федя понуро бредёт за Гогой в столовую.
Вечером Федя долго ворочается на скрипучей раскладушке, поставленной рядом с кроватью Гоги. Теперь он часто ночует в авиагородке. Тётка не обижается: расходов меньше.
Федя вздыхает, переживая дневную неудачу.
– Да ладно тебе… – говорит Гога. – Ты ведь просто не взлетел.
– А штопор?
– Ну, штопор – это да, – соглашается Гога. – Тут ничего не скажешь.
– А думаешь, я скоро научился бы летать?
– Скоро. Только торопиться не следует. Сначала школу закончи.
– А на реактивные меня возьмут?
– Не знаю, – говорит Гога. По тому, как несколько раз подряд вспыхивает папироса, Федя догадывается: Гоге неприятно напоминание о реактивных.
– Не знаю, – повторяет он. – Это не от нас зависит. Понимаешь?
– Понимаю.
