Федя отвернулся.
– Ну вот что, – сказал лётчик, – идём. Покажешь, где твой дом. И не вздумай убегать – на этот раз догоню.
Они пересекли поле и оказались на дороге, ведущей к посёлку. Федя шёл посередине, загребая ногами.
– Перестань пылить, – сказал лётчик. – Ты человек, а не бензовоз.
Федя ничего не ответил, но пылить перестал.
– А в багажник ты зря полез, – продолжал лётчик. – Всё равно его открывают перед вылетом: зажимы складывают. – Ну, Фёдор, понял теперь?
Федя отвернулся и снова начал пылить.
Лётчик нахмурился:
– Напрасно я с тобой связался. Тебя, пожалуй, прямо в милицию надо бы отвести.
– Ну ведите! – крикнул Федя, резко повернувшись к лётчику. – Чего же вы не ведёте?!
– Не веду потому, что сам такой был.
– Как я, жулик, да? – звонко спросил Федя.
– Нет, не жулик. Такой же дурной.
Они молча прошли через весь посёлок и скоро оказались на дальнем его конце.
– Где твой дом?
– Там остался.
– Почему же ты не показал?
– Забыл.
– Хорошо, идём обратно, – спокойно сказал лётчик. – Постарайся не забыть на этот раз.
Через двадцать минут они снова стояли на дороге, ведущей к аэропорту.
– Ну?.. – спросил лётчик.
– Забыл! – упрямо сказал Федя.
Лётчик внимательно и строго взглянул на Федю. На лице мальчика ни смущения, ни страха, только – вызов. Лётчик отступил на шаг и вдруг расхохотался.
– А ты упрямый! – проговорил он сквозь смех. – Только я тоже упрямый. Вы не знаете, где живёт этот мальчик? – обратился он к женщине, проходившей мимо.
Женщина широко открыла глаза и с любопытством посмотрела на Федю.
– Ой, знаю! – сказала она. – Или натворил чего? Вон под зелёной крышей – видите? Ихний – рядом.
– Спасибо, – сказал лётчик.
– Да я лучше провожу, – заторопилась женщина. – Чего он наделал?
– Спасибо, – повторил лётчик. – Теперь я сам найду.
– Ой, да тут и трудов-то нет ничего, – настаивала женщина. – Я вас и до крыльца доведу. Парень-то у вас в порту нахулиганил или как?
Лётчик скосил глаза на Федю.
– Да тут такое дело… – серьёзно сказал он. – Дом поджёг.
– Неужто?! – ахнула женщина.
– Ага, – подтвердил лётчик. – Каменный дом – с одной спички.
Федя отвернулся и фыркнул. Лётчик легонько шлёпнул его по спине, и они двинулись к дому с зелёной крышей.
– Балабон! – строго сказала женщина. – Язык-то без костей!
– Вор… вор… – Тётка сидела на кровати, приложив ладони к вискам. Раскачиваясь, она почти пела: – Во-ор… сын моей сестры растёт вором…
Деньги, свёрнутые рулончиком, лежали на столе. Когда тётка умолкала, слышно было, как бумажки похрустывают, распрямляясь. Но затем снова наполнял комнату её голос. Казалось, где-то в углу запутался и дрожал в паутине бесконечно долгий звук: «И-и-и-и…»
– Грела его… кормила… Господи! Всё в гнездо своё… всё-то в дом… Господи!..
Лётчик, стоя у двери, молча смотрел на тётку.
– Послушайте, – сказал он наконец, – мальчик с утра на аэродроме. Он не ел целый день.
– А я… – сказала тётка. – Он подумал, когда я ела? Кто об этом подумал?
– Ты ела утром! – крикнул Федя. – И деньги не твои! Они – за папу.
– Молчи, вор, – сказала тётка. – Неблагодарный вор!..
Федя сорвался с места, выбежал в сени, хлопнул дверью.
– Послушайте, так нельзя…
– Уходите, лётчик, – сказала тётка. – Бог с вами, я вас не звала.
Лётчику вдруг стало жарко. Нагнув голову, он шагнул в сени. Ему тоже хотелось хлопнуть дверью.
Федя был во дворе.
– Давно здесь живёшь?
– Два года и три месяца.
– …И три месяца, – задумчиво повторил лётчик. – Ну пойдём, проводишь меня немного.
– Зачем?
– Затем, – сказал лётчик. – Познакомимся. Придёшь в следующий раз на аэродром – будет у тебя там знакомый. Ты с ребятами дружишь?
– Дружу. Только на улице. Домой она не пускает.
– Хорошо, – сказал лётчик. – Идём.
Федя нерешительно потоптался на месте.
– А слово я не продал, – сообщил он. – Я когда говорил, фигу в кармане держал.
– Ну и что?
– И то… – сказал Федя. – Тогда не считается, вот что.
Отец погиб в апреле 1945 года в воздушном бою над чешским городом Братиславой. Федя родился через два месяца после его смерти. Два года назад ушла в тайгу и не вернулась Федина мать – инженер по лесному делу. Мальчик остался у тётки, которая недели две горевала и плакала. Тётка не умела плакать без слов.
– Ей теперь всё равно, – говорила она. – А мне за что такое? За что?
Феде нестерпимо было видеть её опухшее от слёз лицо и то, как она привычно и торопливо крестится после еды, но тут же, взглянув в окно, выбегает на улицу и визгливо, краснея от натуги, начинает орать на ребят, играющих возле дома. Феде нестерпимы были её разговоры с Богом, которого она, кажется, жалела, как и себя, но которому всё-таки жаловалась на свою долю, на погибшую сестру и на самого Федю.
Бог висел на стенке в углу. Это был человек с усталым взглядом, как будто измученный бесконечными тёткиными просьбами. Из своего угла он печально смотрел на тётку, слушал её брюзжанье и, казалось, сам готов был крикнуть её же словами:
– Господи, да когда же всё это кончится!
