Шёл август. По утрам бензовозы прокладывали на росистой траве тёмные колеи. Из оврагов, ложбин тянуло накопленным за ночь холодом. В студёном августовском небе далеко разносилось стрекотанье моторов. Гога давно обещал взять в полёт Федю, но погода часто портилась, и в редкие летние дни пилоты едва успевали управляться со срочными грузами. Федя уже перестал надеяться. И вдруг Гога сказал, что они летят завтра.
Было тихо и солнечно. «Шаврушка» поднялась с аэродрома и ушла на запад, чтобы вернуться спустя четыре часа, после несложной посадки в Янов-Стане.
Но в срок она не вернулась.
Аэропорт по радио запросил Янов-Стан. Самолёта Гоги там не видели. Не прилетел он ни к вечеру, ни утром следующего дня.
Все восемь самолётов отряда поднялись в воздух и ушли на поиски. До темноты тарахтели над тайгой моторы, и пилоты, креня машины, до ряби в глазах вглядывались вниз, надеясь увидеть зелёные плоскости «шаврушки». Но тайга умела хранить свои тайны. Восемь машин, одна за другой, вернулись ни с чем.
В бревенчатом доме аэропорта с этажа на этаж, врываясь в кабинеты, в диспетчерскую, металась Федина тётка. Голос её был слышен в самых глухих уголках здания:
– Убийцы!
Измученные пилоты боком, как виноватые, проходили мимо неё; кассирша, выписавшая вчера пассажирский билет для Феди (деньги платил Гога), сидела в своей комнатке, испуганно вздрагивая. Но голос проникал и в её комнатку, и под наушники радиста, и за обитую войлоком дверь кабинета начальника аэропорта – пронзительный, наполненный каким-то исступлённым торжеством голос:
– Убийцы!
В двухместной открытой кабине Федя сидел рядом с Гогой. Далеко внизу проплывали ослепительные извивы рек. Круглая плоская, как блин, земля плавно покачивалась под брюхом машины. От этого слегка кружилась голова. При виражах земля вставала на ребро, и Федя видел, как уже не внизу, а сбоку скользит по ней, словно по стенке, тень самолёта. Федя – серьёзный и напряжённый – вытянулся на сиденье, всем телом ощущая толчки и покачивания машины. Стенки кабины были тонкими, и сама вздрагивающая «шаврушка» казалась маленькой и хрупкой; вначале Федя боялся даже пошевелиться.
Но страх постепенно прошёл. Федя повернулся к Гоге и несколько минут наблюдал, как тот управляет машиной.
Всё было удивительно просто. Гога сидел, чуть сгорбившись, сжав ручку управления. Короткими толчками он посылал ручку то вперёд, то назад и слегка, словно разминая ноги, пошевеливал педалями. Одно движение переходило в другое, будто Гога танцевал медленный танец. Движения эти были едва заметны. Феде казалось, что если Гога уберёт ноги с педалей и бросит ручку, то «шаврушка» и без него будет продолжать тот же спокойный и прямой полёт.
Но вот Гога повернул голову к Феде и… Лишь на секунду остановилась в одном положении ручка, прекратили пляску педали… И сразу же поплыла вбок земля, горизонт накренился и встал под углом. Нет, оставлять управление нельзя было даже на секунду!
Примерно через час полёта Гога толкнул Федю в бок и кивком показал вниз, за борт самолёта. Федя, осторожно вытянув шею, взглянул на землю. Под ними, чуть впереди, тяжело махая крыльями, стоял на месте косяк гусей. Федя не сразу понял, почему они еле двигаются. Грузные, неуклюжие птицы летели чуть медленнее самолёта.
Тень машины упала на стаю. Гуси чаще замахали крыльями. Теперь уже они летели чуть быстрее «шаврушки» и постепенно уходили всё дальше. Гога прибавил газ. Мотор заревел громче. Гуси, словно подхлёстнутые этим рёвом, рванулись изо всех сил. И снова они летели немного быстрее.
Федя засмеялся. Гога мельком взглянул на него, поправил рукой шлем и плотнее уселся в кресле.
Ручка плавно ушла вперёд. Взметнулся вверх и исчез горизонт. Федя почувствовал, как тело его, став необычно лёгким, приподнялось с кресла, словно стремилось оторваться от самолёта. Он хотел крикнуть: «Не надо!» – но тут же его прижало к сиденью – выравнивая машину, Гога обрушился на косяк. Отчаянно махая крыльями, гуси разлетались в стороны. И Федя, понимая, что всё уже кончилось, охваченный радостью победы над своим страхом, крикнул: «Догнали! Догнали, Гога!»
И вдруг один из гусей метнулся навстречу машине. То ли он обезумел от ужаса, то ли в глупом своём гусином бесстрашии думал напугать врага… Расплывчатой тенью он мелькнул над щитком, и Федя услышал глухой удар. Самолёт вздрогнул, заходил ходуном в неистовой, бешеной тряске.
Прежде чем Федя успел шевельнуться, даже прежде чем он успел напугаться, рука Гоги протянулась к щитку и выключила зажигание. Тряска прекратилась мгновенно, как и возникла. Наступила тишина. И в этой тишине стремительно понеслась навстречу земля.
Федя с ужасом, с последней надеждой взглянул на Гогу. Гога сидел, слегка подавшись вперёд; его глаза сузились, будто он прицеливался. У Гоги была твёрдая рука. «Шаврушка» планировала, оседая, но шла ровно, как по нитке. Гога тянул, сколько мог. Но внизу была тайга, сплошная тайга. Она щетинилась навстречу машине пиками елей…
