Последним движением ручки, в последнем точном расчёте Гога бросил «шаврушку» вниз, на прогалину, поросшую невысокими молодыми ёлочками.
Федя почувствовал, как рука Гоги опустилась на его плечо, вдавила в сиденье. И сразу же в брюхо машины хлестнули частые удары. Федю оторвало от кресла и швырнуло вперёд, на приборную доску. Он успел разглядеть надвигающуюся стену плотного леса. Она закрыла горизонт и, подпрыгивая, перекашиваясь, мчалась навстречу, вырастая с каждым мгновением. Над головой Феди мелькнули ветви, он ощутил сильный удар и потерял сознание.
…На прогалине стояла тишина. От одного её края до другого тянулся широкий коридор, пробитый в высокой траве. В этом коридоре, вздрагивая, словно от испуга, медленно распрямлялись молодые ели…
Открыв глаза, Федя увидел над собой тёмно-зелёное небо. В голове расплывалась тупая боль. С рассечённого лба на канадку падали капли крови. Постепенно прояснилось зрение, и лишь тогда Федя понял, что видит не небо, а зелень еловых лап. Гоги рядом не было.
Перевалившись через борт кабины, Федя спустился на землю. Голова болела невыносимо, и Федя с трудом заставил себя оглядеться по сторонам.
Гога лежал метрах в пяти впереди искалеченного самолёта.
Каждый шаг болью отзывался в затылке, и, подойдя к Гоге, Федя опустился на колени.
– Гога… – позвал он.
Лётчик молчал. Он лежал ничком у подножия дерева, и левая рука его была вытянута и сжата в кулак, будто он всё ещё держал ручку.
Федя осторожно приподнял его тяжёлую голову и заглянул в лицо:
– Гога!
Гога открыл глаза и посмотрел на Федю непонимающим, хмельным взглядом.
– Сейчас… – сказал он спокойно и равнодушно. Он шевельнул рукой, как будто хотел поднести её к голове, и на лице его появилось выражение боли и радости. – Ты жив? – спросил он.
– Голова очень болит.
– Ты жив, Федька! – повторил Гога. – Помоги мне сесть…
Федя потянул его за кожанку. Гога, опираясь рукой о землю, приподнялся и прислонился спиной к дереву. На лице его выступил пот, и он снова закрыл глаза.
– В кабине, в боковом кармане… аптечка… принеси.
Федя с трудом добрёл до машины. Свесившись в кабину, он достал аптечку. Гога открыл её одной рукой и обмотал Федину голову широким бинтом. Кровь перестала течь.
– Теперь нужно достать брезент, он в багажнике. Помоги мне встать.
Федя присел. Гога обнял его за шею, и они оба, покачиваясь, поднялись на ноги. Голова Феди гудела, но всё же он заметил, что каждое движение даётся Гоге с большим трудом.
– Почему ты не можешь идти сам? – спросил он.
– У меня внутри что-то неладно. Кажется, рёбра…
Они вытащили брезент и расстелили его у подножия той самой ели, о которую ударился Гога.
Так они просидели ночь, а наутро услышали далёкий рокот мотора. Он погудел чуть слышно и стих.
– Они могут нас не найти, – сказал Гога. – Мы шли километров на тридцать южнее трассы. А машина врезалась в самую гущу – сверху не видно. Понимаешь, Фёдор?
– Да.
– Ты можешь идти?
– Сейчас. – Федя поднялся на ноги. Всё поплыло, закружилось перед глазами. – У меня будто лопнула голова, – сказал Федя. – Я хочу идти и не могу.
– Это получилось глупо, – сказал Гога, глядя прямо на Федю. – Я не должен был этого делать. Но я пугал их не раз, когда летал один… Они всегда разлетаются. Их нельзя сбить, даже если хочешь. Этот дурак ударился о винт, и полетела лопасть… Я не оправдываюсь, малыш… Когда мы вернёмся, мне не будет пощады!
– Я никому не скажу, – ответил Федя. – Ты не думай…
– Спасибо, – медленно проговорил Гога. – Спасибо, Фёдор. Но я сам себе не дам пощады. А теперь я должен идти. Если я встану, то дойду. Я не бросаю тебя – понимаешь? Всё дело в том, что они могут нас не найти. Отсюда километров двадцать до реки. Но они ищут совсем не там. Помоги мне чуть-чуть.
И снова мальчик опустился на четвереньки, а взрослый навалился на него грузным своим телом. Гога поднялся и встал, покачиваясь, а Федя сел, потому что не мог даже стоять.
– Оставляю две плитки шоколада, это весь бортовой НЗ. – Гога бросил к ногам Феди шоколад, ракетницу и три толстые гильзы с ракетами. – Ракетница заряжена. Если услышишь мотор, стреляй вверх. Шоколад постарайся растянуть на два дня. Завернись в брезент сам – я не могу наклоняться.
Федя с трудом понимал слова. Всё плыло перед глазами от нестерпимой боли в голове, и всё, кроме этой боли, было ему безразлично. Когда он поднял голову, то, как сквозь туман, увидел высокую фигуру лётчика, которая, странно вздрагивая и покачиваясь, постепенно скрылась за деревьями.
Федя сидел не шевелясь – малейшее движение причиняло боль. Он не думал ни о себе, ни о Гоге, не думал о том, найдут их или нет, – ему было сейчас всё равно.
Рядом – искалеченная «шаврушка» уткнулась крылом в землю. Теперь она принадлежала тайге и как бы стала её частью. Она была мертва, и мальчик равнодушно смотрел на её стрекозиный профиль, уже не удивляясь тому, как нелепо выглядит её поплавок, уткнувшийся в разворошённую муравьиную кучу. Есть ему не хотелось. Муравьи облепили плитки шоколада. Но Федя даже не протянул руки, чтобы спрятать плитки в карман.
