К вечеру снова послышался гул мотора. Он приближался, нарастая, и вот уже гремел совсем близко. Федя нащупал рукой ракетницу и выстрелил вверх. Рокот мотора начал удаляться. Превозмогая боль, Федя ещё дважды закладывал толстые гильзы в ствол и стрелял вслед уходящему самолёту. Но пилот не заметил ракет.
Где-то на западе уходило за горизонт невидимое солнце. Между деревьями поползли голубые ручьи тумана. В глубине леса потрескивали стволы, отдавая тепло короткого дня.
Федя плотнее закутался в брезент, но долго не мог уснуть и почти до утра просидел, прислушиваясь к звукам, доносящимся из темноты. Он не пугался этих звуков – ему было всё равно.
Утром на брезенте выступили капли росы. Федя шевельнулся, и капли, сбивая одна другую, покатились вниз, образовав в складке маленькую лужицу. Федя двумя руками приподнял край брезента, поднёс его ко рту и только тогда понял, что ему очень хочется пить.
Это было утро третьего дня.
Вскоре снова донёсся шум самолёта.
Мальчик слушал приглушённый рокот, и в его затуманенной голове возникла неясная, но назойливая мысль, что оставшаяся ракета – последняя и что он не имеет права просто так выпустить её в небо. Дальнейшее Федя делал почти машинально. Он поднялся и, нетвёрдо ступая затёкшими ногами, направился к самолёту. Забравшись на поплавок, он открыл сливной кран. Толстая струя бензина из чудом уцелевшего бака ударила в землю. Федя слез, отошёл метров на пять и, спрятавшись за дерево, выстрелил из ракетницы в бензиновую лужу. Пламя факелом взметнулось вверх.
Над тайгой потянулся дымный след.
Спасательный отряд, высланный к месту пожара, указанному пилотом, обнаружил Федю метрах в пятидесяти от сгоревшего самолёта. Когда его спросили о Гоге, он уже не мог говорить и только слабо махнул рукой в сторону реки.
Гогу нашли на другом берегу реки. Он стоял прислонившись к стволу дерева и медленно сползал вниз на подгибающихся ногах. Но он не упал, а выпрямился и снова начал сползать, и снова выпрямился. Он не имел права падать потому, что встать уже бы не смог. Эти двадцать километров он шёл почти сутки – от ствола к стволу, в густой, по пояс, траве, спотыкаясь о гнилые лесины. И за все сутки Гога ни разу не лёг и даже не сел: он боялся, что не сможет подняться.
Когда его заметили, он, ещё не видя людей, отпустил ствол дерева и, наклонившись, почти падая, перешёл к следующему.
До посёлка ему оставалось километра два.
Их доставили на одном самолёте и положили в больницу. У Феди оказалось сотрясение мозга. У Гоги было сломано четыре ребра.
Ночью Гога потребовал врача.
– Что с мальчиком?
– Вам обязательно знать сейчас? – сказал врач. – Для этого вы меня подняли с постели? Вы должны лежать спокойно и не задавать вопросов.
– Я очень прошу вас… – сказал Гога.
– У него сотрясение мозга.
– Что ему может помочь?
– Ничего. Только покой.
– Он будет жить?
– Наверное.
– Он выздоровеет полностью?
– Возможно.
– Позовите пилота… – сказал Гога.
– Какого пилота? Сейчас ночь!
– Любого пилота с рейсовой машины. Они ночуют в гостинице.
– Я ещё не сошёл с ума! – сказал врач.
– Я вас очень прошу, – повторил Гога.
Он добился своего. Пилот пришёл.
– Слушай, друг, – сказал Гога, – ты когда будешь в Красноярске?
– Завтра.
– А обратно?
– Послезавтра.
– Привези профессора. Тебе доктор объяснит, какого нужно.
– Ему не нужен никакой профессор, – сердито сказал врач, – ему нужен только покой.
– Я не хочу вас обидеть. – Гога умоляюще взглянул на врача. – Но мне не приходится выбирать. Я хочу, чтобы он жил.
– Немедленно спать! – крикнул врач, окончательно выйдя из себя. – А вы, товарищ, отправляйтесь домой!
Сентябрь сыпал с неба пригоршни колючей крупы. На берегу, в ожидании первых морозов, уже стояли на катках катера. Навигация заканчивалась. Из-за окна доносились в Федину комнату басы пароходов. Больница стояла на откосе над самой пристанью.
Феде уже разрешили ходить. Раза три появлялась тётка. Она сидела у постели, роняя на белый халат слёзы, и советовалась с Федей, в какой суд лучше подать – в здешний или прямо в Москву. Она хотела получить с Гоги какие-то деньги за увечье.
Приходили ребята из Фединого класса; белые халаты топорщились на них, говорили они почему-то шёпотом. Ребята чувствовали себя неловко и быстро ушли, оставив на табуретке пахнущие весной апельсины.
– А я уезжаю… – сказал им Федя на прощанье.
Пилот всё-таки привозил профессора, который, как и врач, рассердился, сказал, что нечего было поднимать панику, и улетел, даже не взяв денег.
В один из октябрьских дней Гога пришёл к Феде в больницу.
– Я уезжаю сегодня, – сказал он. – Это последний пароход.
Федя ждал этих слов. И всё же сразу что-то сжалось в груди и медленно поползло вверх, перехватывая горло. Федя отвернулся, чтобы не расплакаться.
– А я… – наконец выговорил Федя. – Меня выпишут завтра…
– Я не забыл уговора. Понимаешь, Фёдор, мне нужен год, чтобы снова стать человеком. Я добьюсь этого. Мне не верят сейчас. И они правы, что не верят…
– Я никому не говорил про гуся, – тихо сказал Федя. – Они приходили спрашивать, а я ничего не сказал.
