– Не знаю, – говорю, – может, ему смешно, что я штаны немного заляпал? Мне-то наплевать и на штаны, и на смех его.
Мне было, конечно, больно, потому что штаны тёрли по обожжённому месту. Но я спокойненько повернулся и показал Батону прилипшую смолу.
– Это ерунда, – говорит Батон. – Мне вот на голую кожу попало, прямо горит всё. Хорошо, что Мураш за мной прибежал, а то бы я там целый день сидел.
Колька опять засмеялся. А я быстренько говорю:
– Давай с лодкой кончать, а то вар остынет.
Колька смотрит на меня, а на ряшке на его – прямо сто кило смеха.
Я быстренько вырвал у него квач и сунул его в банку.
Батон, конечно, работать не стал. Он был босиком, а земля ещё не прогрелась. Поэтому Батон слонялся вокруг лодки и поджимал то одну ногу, то другую. А я, по-моему, в тот день вёл себя как настоящий герой. Наклоняться мне было больно, штаны тёрли жутко. Но я даже не пискнул и работал, хотя на смолу эту мне смотреть было противно. Я ещё нарочно смеялся по любому поводу – такая у меня была в тот день сила воли. Я, конечно, понимал, что смех мой – дурацкий. Но под конец работы, кажется, даже Колька поверил, что я побежал за Батоном, а вовсе не потому, что обжёгся.
Нам оставалось домазать совсем немного, когда пришёл батонский отец.
Он шёл по берегу со стороны школы, и мы увидели его ещё издали.
– Батон, смывайся, – шепнул я.
Батон только плечами пожал:
– Чего смываться-то? Домой всё равно приду. Пускай уж лучше сейчас.
Батонский отец подошёл к нам и встал. Стоит молча, смотрит, как мы мажем. На Батона не смотрит.
– Здравствуйте, дядя Костя, – сказали мы с Колькой.
– Здоро́во, молодёжь, – ответил батонский отец.
Мы снова мажем. Молча. Дядя Костя тоже молчит и наблюдает. Может, он ждёт, что мы про вар первыми скажем? Тогда сто лет будет ждать. Мы мажем, и всё.
Слышим, дядя Костя засопел. Сейчас выскажется.
– Молодёжь-то, молодёжь… – говорит дядя Костя. – А где вы вару достали?
Мы молчим. Батон стоит по другую сторону лодки, и вид у него такой, будто он не здесь, а где-то в Америке.
– Ты принёс? – спрашивает дядя Костя.
– Я, – отвечает Батон.
– А кто тебе разрешил?
– А никто, – говорит Батон.
– Ну иди сюда, – говорит дядя Костя.
– А зачем? – спрашивает Батон.
Дядя Костя молча пошёл вокруг лодки. Батон тоже пошёл вокруг лодки.
– Стой, Вовка! – приказывает отец.
– А чего? – спрашивает Батон.
– Я тебе покажу чего!
Дядя Костя пошёл быстрей, Батон тоже пошёл побыстрей.
Так они сделали два круга.
Дядя Костя остановился. Батон тоже остановился. Дяде Косте, конечно, неудобно перед нами за собственным сыном бегать. Он снова зовёт:
– Последний раз говорю: иди сюда.
– А ты драться будешь? – спрашивает Батон.
Дядя Костя молчит, сопит только.
Батон начал медленно подвигаться к нему. Сам сгорбился, на отца не смотрит, вид у него такой, будто он жутко боится. Мы смотрим на Батона и видим, что он нам подмигивает.
– Дядя Костя, – говорит Колька, – мы вар отдадим, мы достанем.
– Это само собой, – согласился дядя Костя.
Подошёл Батон к отцу, а тот – хрясь его по затылку.
– Ой-ой-ой! – закричал Батон. Кричал он спокойным таким голосом, будто отвечал урок.
Дядя Костя повернулся и пошёл. Шёл он неторопливо и важно, и вид у него, даже со спины, был какой-то гордый.
А Батон мотнул головой и улыбнулся.
– Вот так, – сказал он, – теперь можно и вар не отдавать. Вы смолите, а я немножко побегаю – что-то холодно стало.
Мы с Колькой стали работать и скоро доделали то, что осталось.
В понедельник у нас был очень интересный урок литературы. Не целый урок, а только половина: вторую половину мы нормально занимались. Зато в первую половину мы чуть со смеху не лопнули.
А получилось всё, конечно, из-за меня. Из-за того, что я Наташку Кудрову по макушке стукнул.
Наташка ко мне всё время пристаёт. Ну, не так пристаёт, конечно, как ребята, – ко мне в посёлке из наших никто не пристанет, потому что им же хуже будет. Наташка пристаёт ко мне как-то странно, я даже точно объяснить не могу.
Ну, например. Сидит она на своей парте сзади меня. У доски кто-нибудь отвечает. А Наташка начинает пальцами барабанить. Меня она не трогает, а стучит по своей парте, прямо за моей спиной. Никому, наверное, и не слышно, а мне слышно. Она такт отбивает, как будто на барабане играет. Сначала мне будто бы всё равно. Сижу и слушаю, что там у доски говорят. Но постепенно Наташкин барабан мне всё больше и больше начинает лезть в уши. Я стараюсь её стук не слушать, но получается как раз наоборот. Через минуту я уже не слышу, как урок отвечают, а слышу только, как она барабанит.
Я говорю не оборачиваясь:
– Перестань!
Она перестаёт. А потом опять начинает.
Главное, что её никто не слышит, кроме меня. А у меня слух уже такой становится, что я даже слышу, как она пальцами шевелит, а не то что по парте стучит.
Я опять говорю:
– Перестань, в перемену получишь.
Она снова перестаёт на минуту, а потом – опять дальше поехали.
Если я ещё раз не скажу, она будет барабанить хоть до конца урока. Но если я скажу в третий раз, то больше уже никакого барабана не слышно. Как будто она специально ждёт, пока я три раза скажу.
