Хоппер меж тем продолжал возмущаться:
– Это не полицейское дело – бродить по дну. И к тому же очень опасное… Что сказала бы Лиззи?
– Уверен, она не сказала бы ничего умного или достойного внимания.
Хоппер с опаской покосился на огромные медные шлемы.
– Так как мы будем там дышать?
Бэнкс кивнул на машину.
– Именно для этого нам и нужен Дилби. Он будет крутить ручку.
– А почему ты не позвал Шнырра Шнорринга?
Бэнкс с сомнением поглядел на напарника.
– Ты бы доверил такое важное дело этому прохвосту? А вдруг ему в голову пришло бы оставить нас там и перекрыть воздух?
– Гм. Весомо.
Вскоре Бэнкс и Хоппер уже были почти готовы к спуску под воду. Дилби затянул болты, соединившие шлемы с костюмами, и вокзальные констебли стали напоминать причудливых существ с раздутыми головами. Их багровые лица в крошечных окошках казались миниатюрными и сморщенными.
Дилби присоединил к шлему Бэнкса резиновый шланг (другой его конец был подключен к помпе). Настала очередь Хоппера.
– Сэр, вы позволите?
Хоппер вздохнул, и младший констебль повторил все предыдущие действия уже с его шлемом и шлангом.
– Не люблю рыб, – сказал здоровяк. – Вдруг одна из них заберется в костюм?
– Не заберется. Ну что, вперед!
Взяв у Дилби уже зажженный подводный фонарь, Бэнкс двинулся к каналу.
Получив свой фонарь, Хоппер с трудом оторвал ногу от земли и сделал шаг. Неудобные башмаки с медными подошвами оказались тяжеленными!
– Не забывай крутить ручку, Дилби! – велел напоследок толстяк.
– Слушаюсь, мистер Бэнкс. Не забуду.
Констебли ступили в воду, и Хоппер ощутил, как она тут же проникла в костюм. Кажется, Дилби все же что-то прикрепил неверно.
Бэнкс, в свою очередь, если и испытывал нечто похожее, виду не подавал – толстяк уверенно потопал на глубину, и вскоре над черной поверхностью остался лишь его шлем. Спустя миг с легким хлюпом и он исчез из виду.
Хоппер обернулся.
Дилби воодушевляюще кивнул ему, и здоровяк двинулся следом за напарником. В костюме, помимо воды, появился еще и страх…
Вскоре канал поглотил и второго вокзального констебля. Водная гладь снова заросла и стала незыблемой – даже круги перестали расходиться.
Брилли-Моу впал в привычную спячку, и лишь на берегу раздавался натужный скрип рукоятки констебля Дилби.
Доктор Доу макнул ручку в чернильницу и, собравшись с мыслями, начал писать.
Его почерк, в отличие от неразборчивых почерков коллег, был идеален: каждое слово, каждая буковка и знак препинания выводились тщательно и дотошно, при этом в них отсутствовали какие-либо излишества вроде вензелей и завитков. В этом почерке читались присущая его личности строгость и формальность – именно так, он полагал, и должны быть написаны письма, если их автор желает, чтобы его воспринимали всерьез.
Ну а данное письмо уж точно должно было быть воспринято всерьез, учитывая то, о чем в нем шла речь.
