В некоторых отношениях структурная объективность была усилением механической объективности, т. е. большим роялистом, чем сам король. Уже было недостаточно создавать изображения и гарантировать показания приборов, не зараженные человеческой интерпретацией. Механическая объективность решительно отбросила идеализацию и эстетику научных репрезентаций. Но структурная объективность вообще отказалась от репрезентаций. Ее поборники, наиболее радикальные аскеты, стремились к высшей и чистейшей форме познания, полностью свободной от изображений, интуиций и любых аспектов чувственности. Даже теоретические модели и геометрические интуиции находились под подозрением. В работе 1910 года немецкий философ Эрнст Кассирер сформулировал смысл еще более продвинутой объективности. Он заметил, что наука и философия начали в XVII веке с утверждения чувств как образца объективности в противоположность сновидениям и галлюцинациям. Но по мере развития науки чувства превратились в выражение (по крайней мере, по сравнению с абстрактными физическими схемами) «всего лишь субъективных состояний наблюдателя». В конечном итоге, структурная объективность заключается не в наблюдаемых фактах механической объективности, а исключительно в «последних инвариантах опыта»[494].
Структурная объективность вывела методы механической объективности за пределы правил и репрезентаций, и подобным же образом этос самоподавления был доведен ею до новых экстремальных форм. От тех, кто практиковал механическую объективность, ожидалось, что они сдержат свои побуждения улучшить, приукрасить, сгладить и даже обобщить «нелакированные» данные и изображения. Факты говорят сами за себя:
Выражение «объективная реальность» поднимает вопрос об отношении между тем, что мы назвали «структурной объективностью», и философской позицией, известной под именем «структурный реализм»[497]. Последний имеет несколько вариантов, но, как следует из самого названия, все они стремятся спасти ту или иную форму научного реализма от возражений со стороны историков, эмпириков, инструменталистов, социальных конструктивистов и других критиков тезиса, согласно которому научные теории в определенном смысле истинны, а не просто полезны. На доводы антиреалистов, утверждающих, что данные недоопределяют теорию и что индуктивным следствием истории науки является то, что все научные теории независимо от их успешности будут в конце концов отвергнуты, структурные реалисты отвечают, что структуры, понятые как математически выраженные естественные законы, сохраняются в ходе ниспровержения старых теорий новыми. Здесь они вторят Пуанкаре: именно структуры, подобные уравнениям Максвелла, а не теоретические сущности, вроде электромагнитного эфира, конституируют научную реальность.
Однако заботы структурных реалистов конца ХХ века не совпадали с тревогами структурных объективистов начала века. Первые, как и все реалисты, были заинтересованы главным образом в обосновании утверждения, что наука является истинной, что она правильно описывает реальные свойства мира; вторых же (включая Пуанкаре) волновал прежде всего вопрос оправдания претензий науки на объективность, т. е. на то, что она является «общей для всех мыслящих существ»[498]. Среди структурных объективистов существовал целый спектр позиций по вопросу реализма и антиреализма, но лишь немногие из них рассматривали его как важный, в отличие дебатов об объективности. Единственным аспектом сообщаемости, обычно интересовавшим структурных реалистов, была историческая непрерывность научных теорий. Точки зрения (и их сторонники) порой пересекались, но никогда не совпадали. Структурная объективность, как и механическая объективность, касалась в первую очередь эпистемологии, а не онтологии.
