Объективность полностью

В период между 1880 и 1930 годами многие выступили в поддержку структурной объективности. Одни из них были логиками и математиками (Фреге, Пирс, Рассел), другие – физиками-теоретиками и математиками (Пункаре, Планк). Были среди них и ученые, ставшие философами (Карнап и Шлик, оба изучали физику). Все они говорили, используя разные стили, и поддерживали разные политические и исследовательские программы. Вряд ли политический консерватор и благочестивый лютеранин Фреге испытывал какие-то симпатии к инженерному прагматизму прогрессиста Третьей республики Пуанкаре, но маловероятно, что оба они согласились бы с радикальным взглядом Карнапа на политическую и философскую терпимость. Фреге беспокоили индивидуальные различия на уровне ментальных репрезентаций и интуиций, в то время как Пуанкаре был озабочен спасением постоянства в потоке научных изменений, а Карнап искал нейтральный язык, совместимый с самыми разными индивидуальными перспективами. И все же все они совпадали в провозглашении структурной объективности по ту сторону объективности механической – как эпистемологии, как этоса, как научной, математической и философской практики. Именно опыт неустранимой изменчивости – психологической, политической и исторической – делал структурную объективность их Священным Граалем.

Философские дискуссии об объективности разума, как и почти все современные размышления об объективности, берут свое начало в философии Иммануила Канта. Ближе к концу своей «Критики чистого разума» (1781, 1787 годы) Кант предлагает рабочее различие между индивидуальным субъективным мнением и объективно значимым убеждением: «Если суждение имеет значение для всякого, кто только обладает разумом, то оно имеет объективно достаточное основание, и тогда признание истинности его называется убеждением (Uberzeugung). Если же оно имеет основание только в частных свойствах субъекта, то оно называется верованием (Uberredung)». Он обосновывал свою позицию тем, что если суждение может быть сообщено другим разумным существам, то существует твердое (хотя, возможно, и ошибочное) основание полагать, что они говорят в точности об одном и том же объекте[499]. Вопрос о том, принадлежит ли объект миру или же разуму, оставался открытым. Использование самим Кантом терминов «объективный» и «субъективный» для описания как эпистемических, так и моральных и эстетических суждений предполагает, что в его намерения входило максимально широкое толкование и общего разума, и общего мира.

Однако к середине XIX века возник разрыв между объективностью общего разума и объективностью общего мира. Научное исследование мира понимало объективность мира «эмпирически» – слово, которое Кант использовал почти как синоним «субъективных восприятий», умеряя оба этих выражения пренебрежительным «всего лишь [bloß]». Кроме того, эмпиризм на службе объективности, в отличие от старых идеалов истины, требовал, чтобы изменчивость была самым тщательным образом учтена, а не обобщена или идеализирована. Контраст между атласом фотографий и атласом рисунков заключался в скрупулезном воспроизведении каждого образца во всех его индивидуальных особенностях, а не как композита нескольких индивидов или идеализированного типа. Изменчивость, которую Кант рассматривал как клеймо субъективного, превратилась в руках практикующих механическую объективность в знак чести в эмпирических науках. Наконец, в 1860‐х годах объективные методы эмпирических наук были применены к самому разуму, ставшему предметом исследования психологов, физиологов и этнологов. Законы ассоциации, эволюционные теории интеллектуального развития, этнографические отчеты о так называемых «примитивных ментальностях», точные измерения времени реакции и скорости передачи нервных импульсов – все это было нацелено на понимание ментальных процессов (от восприятия до мышления) как естественных явлений. «Общий разум» сам стал темой объективного эмпирического исследования, а не стандартом, в соответствии с которым измеряется объективность.